Жительнице Баганского района Новосибирской области Марии Фроленковой пришлось пережить на себе тяготы репрессий. «Я не знаю, что такое счастливое детство», – говорит она сегодня и со слезами на глазах вспоминает о трагических событиях 1940-х.
Репрессии – одна из самых трагических страниц истории нашей страны. Голод, страдания, лишения пришлось пережить миллионам граждан. События того времени, коснувшиеся многих семей, сохранились в памяти на всю жизнь.
Репрессии не обошли стороной и семью Марии Кондратьевны Фроленковой. Она родилась и выросла в поселке Александро-Невском. Когда в 1937 году ее отца
Кондрата Яковлевича Ремхе забрали в трудовую армию, ей было всего восемь месяцев. Помимо нее, у матери на руках осталось еще трое детей.
– Я была самая младшая, – со слезами на глазах вспоминает Мария Кондратьевна. – Мы долго ничего не знали о судьбе отца. Каждый день представляли, как он вернется к нам. Позже узнали, что в 1941 году его расстреляли как врага народа. В колхозе он работал председателем, а в то время долго не разговаривали и уж тем более не разбирались. Председатель – значит, воруешь.
У нас не сохранилось ни одной фотографии папы. Я не знаю, как он выглядел, не знаю, что такое отцовская ласка, да что там говорить, мне некого было назвать «папкой».
Настоящий шок в селе
Осенью 1942 разнеслась тревожная весть, что в трудармию будут отправлять и женщин немецкой национальности. Это известие вызвало настоящий шок в селе. С ужасом в сердце женщины представляли себе, как оставят детей на произвол судьбы. Не на день, не на месяц, а на годы. Может быть, навсегда... Прощаясь, матери предчувствовали: не всем им суждено будет свидеться со своими детьми. Либо погибнут сами, либо не выживут дети. Поэтому прощались навсегда, слабо надеясь на встречу.
Мария с мужем Владимиром, свекровью Анной Анатольевной и детьми Юрой и Светой
Дочерей и сыновей оставляли престарелым родителям – если они, конечно, были. Пристраивали к родственникам, навязывали женщинам, имевшим до трех детей и не подлежавшим мобилизации. Некоторых детей забирали к себе сердобольные русские. Многие оставались на попечении старших братьев и сестер, которым и было-то всего по десять-двенадцать лет. Тех, кто оставался совсем без присмотра, определяли в так называемые «колхозные детдома».
В Александро-Невском тоже был детский дом. Детей там кормили зерном из мышейки. Нянечки воровали это зерно. А дети потом умирали от голода:
– Я помню, как зимой мертвые тела мальчишек и девчонок грузили в сани,
как березовые доски. А другие ребята придерживали их палками, чтобы те не выпадали из саней. Страшная картина до сих пор перед глазами. Зимой земля была застывшая, хоронили их не очень глубоко. И весной, когда снег таял, собаки растаскивали кости по деревне.
«Было страшнее, чем на похоронах»
Маму Марии Кондратьевны забрали в трудармию в 1944-м, вскоре – и старшую сестру Лиду, ей тогда было всего семнадцать лет. В те времена закон был таков, что как только младшему ребенку в семье исполнялось три года, его мать могли забрать в трудармию.
– Ни один из многочисленных советских народов не был подвергнут такой «зачистке» в годы войны, как российские немцы, – говорит моя собеседница. – Я помню тот день, когда маму забрали.
Что тогда творилось перед сельсоветом в момент прощания, словами не описать! Навзрыд плакали и матери, и дети, и провожающие.
Такого Александро-Невский не видел за все годы своего существования. Было страшнее, чем на похоронах. Мой старшие брат Кондрат и сестра Лиза закрыли меня в доме, чтобы я не видела этого ужаса. Женщин и подростков гнали по дороге в Казанку. Я разбила стекло в окне и вылезла. Бежала за мамой и кричала. Вы бы видели ее глаза, налитые горькими слезами. Женщин держали силой, не пускали к детям. Я не помню, как вернулась домой. Это было не детство, это был самый настоящий ад. Мы остались жить втроем в избушке из двух комнат. В одной из них держали корову. Кормили нашу кормилицу ячменной соломой. А когда она закончилась, корова умерла. Мы плакали, понимая, что есть теперь будет нечего.
Маму отправили работать в Славгород. Там они выращивали капусту для фронта. Как работников их очень ценили. Часто премировали. В свободное время мамочка вязала для нас носочки и варежки.
Каждый год, весной, она сбегала домой.
До осени работала в совхозе, зарабатывала на хлеб, чтобы прокормить нас. А осенью их вновь гнали обратно, гнали в прямом смысле, как скот. Тех, кто не хотел идти или шел медленно, били бичом.
Несмотря на голод и холод, Марии удалось окончить 4 класса. Она умеет читать, считать и писать. В 1947 году мама Марии Кондратьевны вернулась домой. Дети выросли, создали свои семьи. Мария тоже вышла замуж за парня из Петрушино Владимира Евдокимовича Фроленкова. У них родились трое детей.
Несмотря на непростую судьбу, Мария Кондратьевна не озлобилась на жизнь, не потеряла таких человеческих качеств, как доброта, отзывчивость, честность, щедрость. Своей нынешней жизнью она довольна.
– Пенсию я получаю вовремя, – говорит женщина. – У меня есть дом, где тепло и всегда пахнет едой. И самое главное, нет войны. Дай Бог, чтобы так было всегда.
P.S. Государство признало свою вину в отношении репрессированных. Отец Марии Кондратьевны был реабилитирован в 1955 году. Его дети получили документ, подтверждающий реабилитацию и денежные вплаты. А в 1991 году был принят закон «О реабилитации жертв политических репрессий». В СМИ стали появляться статьи, публиковаться воспоминания очевидцев о периоде репрессий. Стали оформляться справки о реабилитации, выплачиваться компенсации за пребывание в лагерях и за незаконно изъятое имущество. В каждом районе образованы комиссии по восстановлению прав реабилитированных, которые помогают пострадавшим восстановить их честное имя. Но до сих пор миллионы людей не знают, где зарыты их родители, деды и прадеды. Они хотят найти хоть какие-то сведения о судьбах родственников.
Опубликовано в газете «Степная нива» № 43 от 24 октября 2019 года
