Правда - это то, что в данный момент считается правдой.
Сначала намечались торжества. Потом аресты. Потом решили совместить.
Неужели обязательно нужно убить человека, чтоб понять, что он живой?
Тому, кто смеётся, шутка жизнь продлевает, а тому, кто острит, укорачивает.
Я начал завидовать рабам. Они всё знают заранее. У них твёрдые убеждения. Наверное, потому что у них нет выбора.
Это - не народ? Это хуже народа! Это лучшие люди города!
Спросите у первого встречного! Где у нас первый встречный? Да вот он!
Бургомистр вольного города. Избираюсь 17-й раз, пожизненно.
Если нельзя протестовать, то хотя бы поспорить.
Сегодня каждый сам за себя решает, что он видит.
Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны. Умное лицо - это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!
И еще десятки, сотни «вечно живых» коротеньких, отточенных до алмазного блеска и кинжальной остроты реплик, сентенций, без которых немыслима российская драматургия, театр и кинематограф, наш обиходный политический (и не только) словарь. То, что оставил нам бесподобный и незаменимый Григорий Горин. Ровно 15 лет, как его нет с нами.
«Мальчик поразительно улавливает все штампы нашей пропаганды»
Григорий Горин (настоящая фамилия Офштейн) - коренной москвич, родился в марте 1940 года в семье военного (отец уехал в Сан-Франциско, где дожил до 96 лет, пережив сына на два месяца). Сам Григорий Израилевич чувствовал, что до того, как стать человеком и литератором, побывал и дворнягой, и пчелой, и рыбой.
Из «Моих автобиографий» (по тому из «Антологии сатиры и юмора», вышедшему буквально одновременно со смертью Горина):
«От пребывания в этом мире пчелой у меня осталась любовь к цветам, меду и «пожужжать»… То есть необъяснимая манера что-то быстро, взволнованно и непонятно говорить собеседнику, пока тот не начнет махать руками, отгоняя… От рыбы я получил в наследство свой зодиакальный знак, большие выпуклые глаза, любовь к воде и нелюбовь к красному цвету… (Меня, как мне помнится, в позапрошлой, речной жизни подцепили именно на красную блесну, поэтому когда я и сегодня вижу красные знамена или транспаранты, то пугаюсь, и появляется желание немедленно лечь на дно…). Писать я начал очень рано. Читать - несколько позже. Это, к сожалению, пагубно отразилось на моем творческом воображении. Уже в семь лет я насочинял массу стихов, но не про то, что видел вокруг, в коммунальной квартире, где проживала наша семья, а в основном про то, что слышал по радио. По радио тогда шла «холодная война» с империалистами, в которую я немедленно включился, обрушившись стихами на Чан-Кайши, Ли-Сынмана, Аденауэра, де Голля и прочих абсолютно неизвестных мне политических деятелей: Воротилы Уолл-стрита, Ваша карта будет бита! Мы, народы всей земли, Приговор вам свой произнесли!.. И т. д. Почему я считал именно себя «народами всей земли», даже и не знаю. Но угроза подействовала! Стихи политически грамотного вундеркинда стали часто печатать в газетах. В девять лет меня привели к Самуилу Яковлевичу Маршаку. Старый добрый поэт слушал мои стихи с улыбкой, иногда качал головой и повторял: «Ох, господи, господи!..» Это почему-то воспринималось мною как похвала. - Ему стоит писать дальше? - спросила руководительница литературного кружка, которая и привела меня к поэту. - Обязательно! - сказал Маршак. - Мальчик поразительно улавливает все штампы нашей пропаганды. Это ему пригодится. Если поумнеет - станет сатириком! - И, вздохнув, добавил: - Впрочем, если станет, то, значит, поумнеет не до конца… Так окончательно определился мой литературный жанр».
"Старый добрый поэт слушал мои стихи с улыбкой, иногда качал головой и повторял: «Ох, господи, господи!..»
Горин (псевдоним происходит от фамилии мамы - Горинская, сам Григорий Израилевич в шутку расшифровывал свой псевдоним как «Григорий Офштейн решил изменить национальность») закончил 1-й Медицинский институт, три года отработал на «скорой помощи». В студенческие годы вошел в круг молодых юмористов. «В этом коллективе начинали Алик Левенбук, Саша Лившиц, Юра Лившиц, Жора Зильберблат, Гриша Долгопятов - единственный с русской фамилией, но 100-процентный еврей, как и все остальные… На трубе в этом капустнике играл Аркадий Штейнбок - будущий писатель, по сей день работающий под псевдонимом Аркадий Арканов… И вот в эту, как вы понимаете, выразительную, если не сказать - ярко выраженную, компанию попадает Гриша Офштейн - студент первого курса. Как он туда попал? Его нашел Алик Аксельрод - будущий основоположник и ведущий КВН» (воспоминания Марка Розовского).
С 1968 года Горин написал несколько пьес в соавторстве с Аркадием Аркановым, одна из них, «Банкет» в постановке Марка Захарова, была «с треском запрещена цензурой». «Если авторы заблудились в трех соснах, то советский народ может указать им правильный выход», - предупредила Арканова и Горина «Московская правда». Через пять лет Горин стал писать в основном самостоятельно: «Тиль» (по воспоминаниям Николая Караченцова пьеса сочинялась по ходу постановки спектакля, уникальный случай), «Забыть Герострата!», «Тот самый Мюнхгаузен», «Дом, который построил Свифт», «Формула любви», «Убить дракона», «Кин IV», «Шут Балакирев» (последние правки в сценическую версию этой пьесы автор внес за несколько часов до смерти)… Горин постоянно участвовал в телепрограммах «Вокруг смеха», «Белый попугай», КВН. Увлекался рыбалкой, бильярдом, компьютером. Однолюб, 30 лет прожил с обожаемой супругой Любовью. Скончался скоропостижно, неожиданно для всех и, кажется, для самого себя, от обширного инфаркта.
Сам Григорий Израилевич в шутку расшифровывал свой псевдоним как «Григорий Офштейн решил изменить национальность». С Аркадием Аркановым
Официальная биография очень немногословна. Чего не скажешь о литературном наследии и воспоминаниях друзей. Предлагаем вам отрывки из замечательной книги «Григорий Горин. Воспоминания современников», вышедшей на следующий год после кончины писателя. В ней звучат еще живые голоса Александра Абдулова, Аркадия Арканова, Беллы Ахмадуллиной, Петра Вайля, Игоря Кваши, Александра Лазарева, Николая Петрова, Анатолия Приставкина, Станислава Рассадина, Богдана Ступки, Олега Янковского.
«В нем присутствовало главное качество в художнике - застенчивость»
Александр Абдулов:
- Я тогда был совершенно неизвестным артистом, только пришел работать в театр и начал репетировать в спектакле «В списках не значился». Как раз в это время в «Ленкоме» состоялась премьера «Тиля», имевшая совершенно оглушительный успех. И вдруг Григорий Израилевич подошел ко мне после спектакля и сказал: «А пошли ко мне домой, отмечать премьеру». Я смутился: «Ну, как же, что вы, там Захаров будет, весь цвет - я еще не смею». А он говорит: «Ничего, ничего, пошли». И вот так легко ввел меня своей рукой в то общество…
А в начале девяностых на первом этаже их дома открыли ночной клуб. Это была целая история, в которой я Грише пытался помочь. Он выступал в газетах, мы ходили к Лужкову, встречались с кем-то еще, бились, чтобы убрать оттуда этот клуб. Но те, кто его держал, оказались сильнее, и Горину в результате предложили другую квартиру - больше. Со стороны многим ситуация казалась смешной. Когда он кому-то рассказывал, что у него в доме всю ночь напролет долбит музыка, - это воспринималось как нечто забавное. А Гриша просто тихо сходил с ума в той квартире, потому что с десяти часов вечера там нельзя было ни работать, ни отдыхать (теперь на этом доме по улице Тверской располагается мемориальная доска - ред.).
Кадр из фильма "Формула любви", режиссер Марк Захаров
Помимо остальных достоинств, Горин был очень добрым и щедрым человеком. И что в нашей среде действительно редкость - очень стыдливым. Он стеснялся того, что другие воспринимали как норму, ему казалось, что так неудобно, нельзя. Я никогда в жизни не забуду, как мы ездили с ним на АЗЛК забирать автомобили, которые нам выделили на театр. На заводе нас встретили, соответственно приняли и пригласили в баню попариться - у нас, мол, баня замечательная. А пока вы будете париться, мы соберем машины по специальному заказу. Гриша говорит: «Вы что? Какой заказ? Любую давайте». А я его толкаю: «Молчи». И вот периодически в баню заходил человек и спрашивал: «Вам какого цвета машину?» Гриша отвечал: «Какая разница, любого цвета». А я ему говорил: «Выбирай цвет». Затем принесли образцы тканей: «Какую обивку желаете?» Он опять: «Да какую угодно». И снова его заставляю: «Выбирай». Все время, пока мы сидели в бане, он до конца не верил, что нам собирали автомобили. Это было и смешно, и трогательно.
Геннадий Хазанов:
- И вот еще чеховское: в нем присутствовало главное качество в художнике - застенчивость. Настоящий талант - это прежде всего застенчивость. Способный человек иногда впадает в бесстыдство, и тогда господь эту способность тихо убирает. И остается одно бесстыдство… Он никогда не был острословом, он всегда был остроумцем.
Валентин Гафт:
- Горин не какой-то там кабинетный сочинитель, все время твердящий о литературе и театре, и лишь о них с ним можно поговорить. Гриша был мужчиной! Прекрасно пил, ел, курил трубку, очень красиво одевался, носил качественные дорогие костюмы, свитера, ботинки, менял машины. Он был мен - вот кто. Широкий человек, который не забивал голову мелочами, нормально и естественно относился к окружающим вещам. Никогда я с ним не общался только как с писателем. Потому что Гриша воспринимался прежде всего как сильный, спортивный, шикарный мужик с прекрасным торсом, замечательной шеей. Он хорошел год от года, становился по-настоящему красивым. Будто его мастерство слилось с ним и одно способствовало другому.
Кадр из фильма "Тот самый Мюнхгаузен", режиссер Марк Захаров
Игорь Кваша:
- Да, солнечный, но это только первое впечатление… На самом деле он был очень грустным человеком и, более того, даже до некоторой степени пессимистично настроенным. В последние годы, когда мы говорили о политике, о жизни, его мучили мрачные опасения. И вообще, легкость и веселость совсем не главнее его черты…
Он всегда был таким - сам как «Скорая помощь». Например, после смерти Андрюши Миронова именно он придумал собрать всех нас в Шауляе три года спустя. Андрей был в Риге на гастролях, когда все это произошло. В Шауляе он планировал дать два концерта, один из которых отыграл, а на другой остались билеты: люди, потрясенные его неожиданной смертью, не захотели сдавать их обратно. И вот Гриша (именно Горин сопровождал тело Миронова из Риги в Москву - ред.) организовал огромную акцию, собрал всех его друзей и близких - Марию Владимировну Миронову, Марка Захарова, Ширвиндта, Державина, Ларису Голубкину, меня. Уговорил Алексея Габриловича снимать там фильм о Миронове. Мы поехали в Шауляй, и 16 августа, в день, когда должен был идти несостоявшийся концерт, по этим невозвращенным билетам устроили замечательный, потрясающий вечер, посвященный Андрею… Только Гриша мог поднять нас на такое дело.
Марк Захаров: "Горин заметно повлиял на меня, в частности, своими жесткими, повышенными критериями" (в центре - Евгений Леонов)
Анатолий Приставкин:
- Я помнил, как Гриша первый, он оказался тогда в ресторане ЦДЛа, бросился помогать поэту Сергею Дрофенко, который задохнулся, сидя за столом. Как с риском сломать шею влезал на крышу коттеджа в Переделкине, чтобы через окно на втором этаже помочь Геннадию Шпаликову, который, как потом выяснилось, покончил с собой. Гриша не только работал когда-то в «Скорой помощи», он был в трудные минуты жизни скорой помощью для своих друзей… Я почему-то думаю, как и в случае с Высоцким, он сам предугадывал, что с его независимым бытием, с характером человека, не умеющего выстилать впереди себя дорожку, он, как и многие из нас, обречен на изничтожение в наступающем жесточайшем веке. Он жил, накапливая в своем сердце все беды человечества, взамен даря ему веселые, добрые слова, оттого что был очень совестливым человеком.
Именно Горин сопровождал тело Андрея Миронова из Риги в Москву
Из писем:
«Сейчас два часа ночи, а мы вернулись из Кремлевского дворца, где была рождественская встреча Патриарха с мирянами, т.е. с российской элитой. Десяток рядов в партере - губернаторы, депутаты и мы, «творческая интеллигенция»: Шукшина, Дуров, Захаров, Караченцов, Горин и пр. Со сцены - стыдоба: кинокадры с Жириновским и Зюгановым, которые ведут разговор про «Христов подвиг». Первый раз, поверишь, мне стало радостно, что не крещен наспех и не участвую в общей пошлости. Даже Войнович (вспомни его «Москва. 2017-й») не мог себе представить коммунохристианское кликушество, которое нынче захватило Россию. На каждом пункте обмена валюты - икона Божьей Матери. И на сцене Кремлевского театра звучит молитва под фонограмму. Вот такая искренность веры».
«Он был совершенно свободный человек»
Эльдар Рязанов:
- Мы принялись за сочинение киноповести «О бедном гусаре замолвите слово»… В декабре началось вторжение советских войск в Афганистан. И вскоре Гришу и меня призвали на 10-й этаж останкинского телевидения, где сидело все руководство. Мы не верили своим ушам: «В вашем сценарии очернено Третье отделение. Оно изображено чересчур негативно… Или уберите из сценария Третье отделение, или картину придется закрыть»… «Нам в военное время не нужен фильм о том, как жандармы проверяют армию», - это фраза председателя Гостелерадио С.Г.Лапина… В сцене фальшивого расстрела трагик Бубенцов (его в фильме играл Евгений Леонов) декламировал:
- Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ.
От нас требовали выкинуть эти стихи.
- Но это же Лермонтов! - ерепенились мы с Гришей. - Это же классика!
В фильме Леонов произносит другое: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой»…
Работа над фильмом «О бедном гусаре…» была не только проверкой профессионализма, она была экзаменом на честность, порядочность, благородство. Содержание картины перекликалось с нашей жизнью, с нашей работой. Провокации, интриги, гнусности, о которых рассказывалось в нашем сценарии, мы испытывали на себе, снимая картину. Деликатность Горина, такт, высокая нравственность, не говоря уже о даровании, скрашивали каторжную работу, помогали довести дело до конца... Он был истинным демократом и гуманистом, как ни громко это звучит.
Кадр из фильма "О бедном гусаре замолвите слово", режиссер Эльдар Рязанов
Анатолий Смолянский:
- Именно это раздражало в нем советского чиновника. Ну не любили они его притч и аллегорий. Как говорит цензор Савва Лукич в булгаковском «Багровом острове»: «Аллегория, аллегория, а внутри такой меньшевизм окажется, что хоть топор повесь». Гриша был настоящим меньшевиком. Он принадлежал к тому меньшинству, которое все понимает...
Лидия Либединская:
- Безотказность, скромность, душевная щедрость, готовность прийти на помощь и разделить с человеком его беду и радость, рыцарская верность дружбе - многим ли все это присуще? В 1979 году уезжала в Израиль моя младшая дочка с мужем и двумя маленькими детьми. Тогда никто и помыслить не мог, что мы сможем когда-нибудь снова встретиться. Провожали навсегда, и поэтому разлука была очень тяжелой. Гриша Горин пришел на проводы и, отозвав меня от гостей, негромко сказал:
- Не волнуйтесь. Я должен лететь в Вену на премьеру моей пьесы. Я специально взял билет на тот же рейс, которым летят ваши дети. Я буду с ними во все время полета, ведь им тоже тяжела разлука, постараюсь скрасить эти самые трудные часы, а потом передам их с рук на руки встречающим…
В самолете он сел рядом с ними, играл с детьми, успокаивал родителей. Это была одна из первых его официальных зарубежных поездок, и он рисковал очень многим - общение с эмигрантами считалось нешуточным проступком, и он мог навсегда остаться «невыездным». А потом Гриша позвонил мне из Вены и сказал:
- Все благополучно, не расстраивайтесь, вы обязательно поедете к ним в гости!
Николай Караченцов: "Он считал, что тем и ценна дружба - правом сказать все как есть". Николай Караченцов и Инна Чурикова в спектакле "Тиль"
Борис Толокнов:
- Я ценил в Горине не только бесспорный талант, но и редкое достоинство художника, сохранившего свою порядочность и ни разу не унизившегося перед властью. Гриша никогда не занимался подхалимажем, восхвалением «партии и правительства» и всего, что можно под этим разуметь. Он говорил правду иносказательно и был понят современниками.
Инна Чурикова:
- Помню, как мы смотрели с ним фильм Кончаловского «Сибириада». Гриша переживал, что Андрон прогибается перед начальством. Я физически ощущала, как он страдал, это вызывало в нем колоссальную боль. Он вообще остро реагировал на такие моменты. У него самого было огромное чувство достоинства. И свободы. Он был совершенно свободный человек.
Марк Розовский:
- Однажды я с ним гулял по городу Хельсинки. Дело в том, что первые 50 лет своей жизни я был невыездной. И вдруг в 88-м - перестройка - меня выпустили. И вот мы с Гришей выходим на площадь… Перед нами картина рыбного базара. Фантастика. Мы ошеломлены этим проклятым капиталистическим изобилием. Какой только рыбы здесь нет. Так сверкает. Так пахнет. Я спрашиваю:
- Откуда это у вас?
Юкка (переводчик - ред.) отвечает:
- Так вот же море!
Мы смеемся, потому что Ленинград рядом - и там ничего подобного. Тут Гриша говорит:
- Ну, то, что от нас люди бегут, - это я еще понимаю, но вот почему от нас вся рыба уплыла…
Книга воспоминаний о Григории Горине вышла через год после его смерти
Андрей Максимов:
- Хочу привести несколько никогда не публиковавшихся высказываний Григория Горина: «Мне кажется, мы не понимаем, что сегодня наша страна переживает большой национальный Чернобыль… Боюсь ли я, что в мой дом, где живут еврей и грузинка, вломятся погромщики? Если и появляется этот страх, я его гашу, потому что он унизителен. Но если это произойдет, я уеду». «Не надо человека заставлять проявлять собственную национальную гордыню. В какие-то минуты во мне просыпается, что я - еврей, в русской деревне ловлю себя на том, что я - русский, а в Грузии, если напьюсь, начинаю петь грузинское многоголосие. Я хочу хлебнуть из всех народов, которые меня окружают, какую-то радость»…
Алла Гербер:
- Гриша был то, что называется человеком натурального хозяйства, - ни секунды фальши, притворства, лицемерия… Какой там - всегда только естественность, только искренность, только подлинная доброжелательность к тем, кто того заслуживал, и мягкое игнорирование тех, кто не пришелся по сердцу. Я не помню случая даже секундного заискивания, прилаживания, пристраивания...
Помню трагическую годовщину Бабьего Яра в Киеве. На обратном пути мы просидели всю ночь в купе вместе с его удивительной по тонкости, красоте и благородству женой Любой и говорили, говорили, говорили - о том, что было, и том, что еще, не дай бог, может быть. И тут Гриша опять оказался прав. Теперь, когда я вижу отряды чернорубашечников с фашистской символикой, я вспоминаю, как Гриша сказал мне в ту ночь: «Мы еще не покаялись в собственных грехах, и поэтому так легко будет перенять чужие».
Составитель книги воспоминаний - жена Григория Горина Любовь
Виктор Новиков:
- К нему рано пришла слава, поэтому не случайно, что многие партии и группы пытались вовлечь Гришу в свои сети. Он не поддавался. Он был кошкой, гуляющей сама по себе. Он был со всеми и ни с кем конкретно. Гриша не мог, не хотел и не умел приспосабливаться… Гриша был ребе - к нему обращались за советом политики и писатели, артисты и режиссеры, художники и бизнесмены, военные и юристы… Он почти всегда знал, как поступать в той или иной ситуации. Его глубокая порядочность в непорядочном мире удивляла многих… Все Гришины произведения рождались на любви. Ему физически было трудно кого-либо или что-либо ненавидеть… У Гриши не то что творчество - жизнь была построена на любви. И если бы меня спросили - что ты потерял с уходом Гриши, я бы ответил: любовь к жизни… Мы много разговаривали с Гришей о фашизме. Эта тема почти всегда затрагивалась в наших беседах. Фашизм для Гриши - это было любое унижение и оскорбление личности.
