"МН": Эвтаназия как самоубийствоСообщение о том, что в Совете Федерации готовится законопроект, регламентирующий эвтаназию в России, вызвало такой всплеск разноречивых мнений, что инициатор законопроекта Валерия Петренко (моментально прозванная Мадам Смерть) поспешила оправдаться: текста законопроекта еще нет, предполагается изучить проблему теоретической возможности активной эвтаназии в России. А уже на следующий день, 17 апреля, проворный Владимир Соловьев раздобыл оппонентов, готовых спорить об эвтаназии в программе "К барьеру".
На роль защитника почему-то пригласили не тех, кто хорошо знаком с проблемой, не разработчиков проекта, а весьма экстравагантную личность - Николая Храмова, секретаря малочисленного движения Российские радикалы, известного разве что благодаря скандальным пикетам: то против призыва в армию, то за легализацию марихуаны. Оппонент Храмова Юрий Поляков не преминул воспользоваться сданными ему козырями, упомянув, конечно, про злополучную марихуану и удачно изобразив сторонников эвтаназии этакими левыми маргиналами, которых здравомыслящие люди не должны принимать всерьез. Поляков представил проблему так, будто речь идет не о праве неизлечимых больных на прекращение бессмысленных страданий, а о праве врачей на убийство пациентов. Стоит ли удивляться, что аудитория, ошеломленная перспективой в духе мрачных антиутопий (прекращение разработки новых обезболивающих лекарств, закрытие хосписов, превращение врачей в палачей и принудительная казнь тяжелобольных), дружно проголосовала в поддержку Полякова и против легализации эвтаназии. Попытки Николая Храмова сказать, что речь идет - ровно наоборот- не о правах врачей, а о правах пациентов, и если шире - о правах человека, большого успеха не имели. Как полемист Поляков оказался куда сильнее и агрессивнее, да и Владимир Соловьев играл на его стороне, постращав публику картинками из прошлого (программа эвтаназии в фашистской Германии, которая ровно никакого отношения не имеет к нынешней проблеме, но скомпрометировала слово) и картинками из будущего, когда врачи, дескать, будут убивать стариков по просьбе жадных до наследства родственников.
Так важную проблему, которую не миновать рано или поздно решать, потому что она тесно сопряжена с проблемой прав человека, извратили, заболтали и скомпрометировали. Мне жаль, если Совет Федерации отложит обсуждение очень дельного законопроекта со словами "общество не готово", "народ против", "церковь возражает". Народу легко заморочить голову, для того и предназначена телепропаганда.
Я попытаюсь высказать иную точку зрения, и полагаю, сторонники у нее тоже найдутся. Не буду мучить читателя логическими доводами, цифрами, апелляциями к морали и праву, но в противовес к страшным картинам грядущего врачебного произвола предложу несколько других картин.
Право на смерть Несколько лет назад Европу потряс фильм Алехандро Аменабара "Море внутри" (получивший кучу премий, от Гран-при Венецианского фестиваля до "Оскара"), герой которого, парализованный моряк, умоляет врачей помочь ему уйти из жизни, но получает ожидаемый отказ. Моряк Рамон Сампетро - личность реальная. Неподвижный, страдающий от боли, он сумел написать книгу в защиту эвтаназии, в значительной степени изменившую общественное мнение в католической Испании и других странах Европы. Когда подруга страдальца все-таки помогла ему уйти из жизни, призналась в этом и предстала перед судом, миллионы людей встретили ликованием оправдательный вердикт. Но это там, в Европе. А что у нас? А у нас тоже есть автор, сказавший страстное слово в защиту эвтаназии. Я имею в виду Рубена Давида Гонсалеса Гальего, букеровского лауреата 2003 года. Книгу "Белое на черном" этого русского испанца, обреченного на неподвижность и тяжкие скитания по детским домам со страшным диагнозом "детский церебральный паралич", считают документом, свидетельствующим о торжестве воли к жизни над физической немощью. Так оно и есть. Тем ценнее его же свидетельство - на сей раз в пользу тех, кто пожелал досрочно прекратить свои страдания.
Главным героем книги "Я сижу на берегу" является друг рассказчика Миша, с которым он делит комнату в доме престарелых и инвалидов. Миша полностью парализован и обречен: у него редкая болезнь - миопатия. Исчезают мышцы. Еще недавно он мог передвигаться, а теперь едва может рукой поднести пищу ко рту. Зато ум развит необыкновенно: фантастическая память, замечательные математические способности и мощный интеллект. Но болезнь не щадит ни интеллект, ни память. С каждым месяцем Мише хуже, и он хочет умереть, пока еще в состоянии думать, пока не превратился в безвольный овощ. Но как? Как может покончить самоубийством человек, который не в состоянии ни петлю себе соорудить, ни до окна доковылять, ни вены вскрыть.
"Ты мог бы перерезать мне горло", - говорит Миша Рубену. Рубен вовсе не вспоминает ни про мораль, ни про Бога. Сам инвалид, у которого едва работает рука, он спокойно объясняет другу, что не сможет выполнить его просьбу, у него не хватит сил, придут нянечки, "нас спасут и отправят в дурдом". Миша ищет другой выход - таблетки. Это больная тема в доме престарелых. Многие пытались покончить с собой, выпив снотворное, чаще всего неудачно. Кара следовала немедленно: провинившихся откачивали, отправляли в психиатрическую лечебницу и помещали в палату, где оглушенные непомерными дозами психотропных средств пациенты валялись в собственных испражнениях. Миша уже побывал в такой палате-тюрьме и боится подобного лицемерного врачебного милосердия больше всего на свете. "Цианистого калия у тебя нет, а в другие наборы я не верю", - отвечает Рубен. "Ты предатель!" - бросает ему в лицо Миша.
В конце концов Миша добивается своего. Три года он собирает таблетки, колдуя над их комбинацией, приучает друга к мысли, что должен хотя бы раз в три месяца остаться один, и в один из дней выпивает припасенные таблетки. И как реагирует Рубен, обнаружив тело друга? Радуется за Мишу, что тому наконец повезло и намеренно затягивает визит врача, потому что если его спасут - вот это было бы настоящим предательством. А когда является следователь выяснять, не мог ли кто помочь Мише умереть, честно отвечает "Если бы у меня был яд, я отравил бы Мишу не задумываясь..."
Коварство и родственники Зампред думского комитета по охране здоровья Николай Герасименко назвал проблемы эвтаназии "ерундой" и пообещал, что закон утвержден не будет. Интересно, что бы он ответил герою Гальего, отстаивающему свое право на смерть? Что он должен как следует помучиться и превратиться в овощ и что именно в этом и заключается милосердие? И совсем смехотворно выглядит аргумент, что нельзя закреплять право на эвтаназию в условиях депопуляции России. Это с помощью такого вот Миши мы хотим исправлять демографическую ситуацию?
Еще один аргумент против эвтаназии: будут злоупотребления: кто-то захочет отправить надоевших родственников на тот свет. Аргумент умственно ленивых депутатов, которые не дают себе труда вникнуть в проблему и предпочитают от нее отмахнуться. Так вы пропишите закон так, чтобы исключить возможность злоупотреблений. Пусть соберется консилиум, пусть проверят и перепроверят диагноз, пусть стремящийся уйти из жизни настойчиво подтвердит свое намерение, пусть не будет никаких лазеек. Что же касается возможностей для злоупотребления - так их предостаточно как раз сейчас.
Не так давно Америку сотрясла дискуссия: отключать ли от систем жизнеобеспечения сорокалетнюю Терри Щиаво, 15 лет проведшую в коме. Это не первая дискуссия подобного рода. Вы слышали когда-нибудь о подобных дискуссиях в России? Нет, конечно. А потому что так долго в коме может пролежать разве что генерал Романов. Для простых смертных подобный вопрос решают врачи больницы в рабочем порядке - и никаких публичных дискуссий.
Лет двадцать назад я была свидетелем того, как один известный писатель поднял на ноги руководство тогда еще сильного писательского Союза, добиваясь, чтобы его брату, лежащему в больнице, не прекращали проводить диализ - врачи прекратили эту процедуру, объяснив, что тот все равно обречен (а аппарат для других нужен). Спасенный пациент жив до сих пор, а ведь его уже приговорили. А слыхали ли вы о том, что привезенного в больницу человека могут бросить в коридоре без всякой помощи? Каждый припомнит одну-две подобные истории. А кто не сталкивался с тем, как умирает раковый больной, которого, дабы не портить статистики, выписывают из больницы в безнадежном состоянии под наблюдение районного врача? И начинается: обезболивающих не хватает, умирающий мучается, домашние сходят с ума, врач отказывается увеличить дозу: у него отчетность, а лимит исчерпан, потом начинают отказывать все органы, моча не отходит, умирающий кричит от боли, домашние вызывают неотложку, но она скоро перестает приезжать: "Да он у вас и так умрет", - объясняют. И подобным образом организованная медицина, применяющая на практике активную эвтаназию (ибо неоказание помощи больному часто равно смертельному приговору), имеет наглость (в лице своих чиновников) говорить о гуманизме, лицемерно отказывая уставшему от боли и страданий человеку в праве достойно умереть?
Когда страдания унижают Единственное серьезное возражение против эвтаназии лежит в религиозно-христианских основах жизни. Человек, которому дана жизнь от Бога, не вправе распоряжаться ею, как бы она ни была мучительна. Ему неведом смысл испытаний. Он не имеет права отказываться и от телесных страданий, которые сопровождают мучительную болезнь. Но ведь не все религии осуждают самоубийство, наконец, и права безрелигиозного сознания стоит уважать тоже. Церковь и должна высказываться против эвтаназии. Но у нас все же пока светское государство, и оно имеет право принимать решения, не одобряемые церковью. Разрешает же оно аборт. Но верующий человек его никогда не сделает. Разрешает, наконец, обезболивающие, а это тоже вмешательство в прерогативу Бога. Чем закон о разрешении эвтаназии помешает верующему? Он же ничего не предписывает, он только дает право.
Да и с замыслом Бога не так уж все ясно. Начав писать эту статью, я долго колебалась, рассказывать или нет очень личный факт моей биографии, который, собственно, и побудил меня давно уже задуматься над проблемой эвтаназии. Решила рассказать.
Десять лет назад умер мой брат, Генрих Николаевич Бочаров. Теперь вот пишут: "Был одним из крупнейших специалистов по древнерусскому декоративно-прикладному и изобразительному искусству". Однако признание он завоевывал долго. В атеистической стране занятия искусством, в основе которого лежит религиозный посыл, всегда были подозрительными. Но в 80-х Генрих расцвел: стали выходить ранее задержанные книги и статьи, заваленная ранее докторская была с блеском защищена, стало возможным создать кафедру, о которой давно мечтал, и возглавить ее - кафедру Всеобщей истории искусств в РГГУ, получили признание его спорные искусствоведческие атрибуции, работа над книгой его жизни - о русском высоком иконостасе как ансамбле, соединяющем все виды искусства, - стремительно продвигалась. Высокий, тонкий, подвижный, деятельный - и вдруг рак. Он боролся, стойко переносил операции, химиотерапию. Прекрасно вели себя его коллеги по работе - это тоже не давало сдаться. Но в жизни тяжелобольного, если у него есть способность мыслить, неизбежно наступает момент, когда он понимает, что борьбу со смертью проиграл. Когда его выписали из клиники домой - он понял, что выписали умирать.
Мысли его приобрели другое направление: он стал размышлять о том, как избежать унижений, связанных с болью, беспомощностью, как избавить дочь от кругов под глазами и тягостной для обоих обязанности выносить судно из-под больного. Поддерживать эти разговоры было нелегко. "Я вот все думаю, - не без иронии рассуждал брат, - откуда это у них в минувшем веке под рукой вечно пузырьки с ядом были. У Анны Карениной - пузырек с морфином в домашней аптечке. Эмма Бовари захотела - и мышьяк у аптекаря купила. У Бальзака Эстер (в "Утраченных иллюзиях") какой-то шарик с сильным ядом разгрызает. Мне бы такой шарик..."
Однажды я пришла навестить брата спустя день или два после того, как усыпили заболевшую собаку. "Фильку усыпили,- сказал брат. - Жаль, что для людей не предусмотрена подобная процедура. Я бы воспользовался". Он был верующим (атеист не может с такой любовью и пониманием писать о русской иконе), но не был человеком конфессиональным и тем более ортодоксальным. Я, конечно, стала возражать (а что тут можно сказать, кроме банальностей, которые произносит церковь: что мы не вправе распоряжаться своей жизнью, что Богу неугодно самоубийство, а эвтаназия - то же самоубийство). "А откуда мы знаем, что угодно Богу? - парировал брат. - Если он дал человеку свободу воли, то почему она не распространяется на жизнь и смерть? Мы же вот допускаем убийство собаки, чтобы она не мучилась. Неужели ты думаешь, что Бог любит собаку больше, чем человека?"
