Документы, которые вы читаете, - эксклюзив из фонда Олега Ефремова в музее МХТ. В них, за ними очень внятно звучит его голос - фрондера, романтика, мудреца. Фрагментарные, относящиеся к разным годам и поводам, они складываются в единый монолог художника, чьё понимание вещей не подвластно коррозии времени, полно острого, сегодняшнего смысла.
"Докажем, насколько мы сильны" ПОМНИ, что мы решили, собравшись 29 марта.
Мы не просто группа людей, объединенных официально, чтобы пройти курс обучения в институте, - мы творческий и дружеский коллектив людей, истинно преданных искусству, пришедших для того, чтобы вместе творить.
ПРИЧИНЫ того, что у нас не было до сих пор такого коллектива, вскрыты - эгоистические свойства человека, его завистливые страсти, когда "Я - лучше всех".
...Для нашего упрочения в студии нужно завоевать к себе доверие и уважение. На курсе объявляется аврал, на всех лекциях абсолютная дисциплина, быть все время подтянутыми внешне и внутренне: План трудный, серьезный. Жить надо в едином ритме, всегда быть неудовлетворенными. Докажем, насколько мы сильны и выносливы.
ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!
БЫТЬ ВСЕ ВРЕМЯ ОГНЕННЫМИ, ВСЕ ВРЕМЯ ГОРЕТЬ!
("Памятка", 29 марта 1947 года, Москва) "Не расстраивайте себя по пустякам" ...Искусство театра переживает кризис.
Это кризис содержания: театр оказался неподготовленным к тому, чтобы полноценно выразить процесс обновления, начатый в обществе и проходящий с большим трудом.
Это кризис режиссуры, растерявшей некоторые драгоценные и ничем не заменимые свойства, прежде всего в работе с актером.
Это кризис актерского искусства, утратившего свой праздничный и одновременно глубоко содержательный общественный характер.
Это, наконец, кризис критики, полностью отражающий общее состояние: Сегодня мы все сообща ищем пути обновления искусства сцены. Стали рождаться новые театральные организмы, с шумом и треском разваливаться старые. Мы все проходим испытание демократией. Новая театральная ситуация взывает к новому слову театральной критики.
Пусть критики вспомнят, что они не ревизоры и не госприемка, а люди свободной творческой профессии, художники, литераторы, своими средствами толкующие жизнь, отраженную в зеркале сцены. Пусть театральные критики вспомнят о достоинстве своей профессии, о том, что одно фальшивое слово убивает доверие к ним людей театра. Пусть перестанут выяснять отношения между собой: слишком много дела вокруг, слишком много действительных проблем, требующих ума и сердца пишущих людей. Не расстраивайте себя по пустякам.
...Наша общая память впитала гибель Мейерхольда и закрытие театра Таирова и компанию против так называемых космополитов, лучших советских театральных критиков. В поворотный момент театральной истории критика поддерживала именно те явления искусства, за которыми стояли правда жизни, честь и совесть художника. Этот опыт возьмем с собой в будущее.
(Выступление на 50-летии журнала "Театр", 22 июня 1987 года) "Определить себя в строю" ... Пора определить наше понимание театра. Это не трибуна, не кафедра, а искусство. Гражданские задачи. Авторы, поэты, политики. Изучение и определение себя "в строю"...
Бой - самовыпячиванию, неуглублению, невсамдельности. Бой - неинтеллектуальному. Бой - "мастерству". (О театре единомышленников. После 1960 года)
"Увлекать силой духа" ...Он как бы вынимал зрителя из его покойного театрального кресла, сотрясал его душу. Он мог играть до жути, до мурашек по спине, до забвения. Ностальгия по такому актеру мучает нас всех и его-то больше всего недостает сегодняшнему искушенному в трактовках театру.
...Он всегда казался непомерно крупен, мощен, вытеснял возможность сомнений, критического отношения своей неподдельностью, весомостью Личности... Не красота в нем поражала - а взгляд, его почти магнетическая сила. Еще студентом я однажды решился спросить его, как это получается, - такой взгляд... он ответил серьезно: "А я двигаюсь на партнера долями миллиметра..."
...Всю свою сознательную жизнь я тоскую по этой способности театра увлекать зрителя за собой без специального режиссерского и актерского оригинальничания этой неподдельностью "переживания", мощью личности, естественной силой духа.
...Говорят, что Добронравов, репетируя со Станиславским, успевал сказать "Я понял" еще прежде, чем К. С. что-нибудь подробно объяснял.
Я благодарен за то, что он существовал, за то, что показал мне и моим сверстникам, чем может и должен быть истинный театр, если он не хочет выродиться в простое средство развлечения. (Слово о Добронравове. Июнь 1981 года)
"Счастливыми нужно быть сейчас" ...Вы все видели "Три сестры" не меньше десяти раз. А я видел тридцать раз. Короче, возненавидел эту пьесу.
Первый раз увидел здесь, в 43-м году. Мне было шестнадцать лет. ...Вышла Тарасова, и это было неотразимо. Любимовский спектакль. Казарма, военщина, символический театр. Ханушкевич привозил спектакль о трепачах, и в этом видел соль. Еще Крейча. Эфрос много у него взял. Еще видел ученика Брука, он ушел в обыденщину. Петер Штайн подвел последнюю черту. Действительно, очень много было найдено в смысле атмосферы. Марш военный искал - звонил сюда. Лампу нашел - дрожал от восторга.
Но эталонным считался спектакль Художественного театра. Главное и основное, когда ощущают поэзию Чехова. Если вы будете перечитывать репетиции Немировича-Данченко... это стихи в прозе. Пьеса написана для Художественного театра, Чехов знал актеров, был пайщиком, сидел на репетициях.
Найти настроение. ...Если мы не выкарабкаемся из бытового, обыденного театра, зачем тогда ставить.
Я предлагаю каждому составить себе вопросник. Самые элементарные вопросы: откуда, когда, почему. Чехов всегда полон реальной жизни, но она очень конкретна. Откуда, например, такой Ферапонт? Из какой среды? Как он здесь появился? Почему Ольга все-таки становится начальницей? Это связано, очевидно, с воспитанием, с ее ролью в семье. И так каждый.
Меня прозвали метеорологическим режиссером. Но первый акт - это весна, когда наша физиология и душевное состояние особые. Второй акт - зима, причем январь, самая середина зимы. И это тоже особое состояние. Мы урбанисты, все время в городе, но зима, если это не Москва, это особое дело, самочувствие, состояние духа. Третье действие - лето, пожар, жара. И последний акт - осень. Каждый акт имеет свой облик, свою основу.
Первый - акт надежд, сексуальной озабоченности. Второй - и философствующий, и жмутся друг к другу. Как Пушкин описывает зимнюю ночь, как у костра думают о связи с миром, с космосом, и этот пожар... странная и возбуждающая картина... сгорел весь переулок. Осень - примирение с судьбой. Бьются, надеются, философствуют, любят, страдают, тоскуют - все есть в этой пьесе.
Наверное, у каждого из вас свои представления о пьесе. Попытайтесь читать ее вроде как заново. Тогда что-нибудь откроем. Чехов настаивал на том, что счастливыми нужно быть сейчас. ...Главное, что он написал, - человеческие жизни. "Если при чтении Чехова не возникает та или иная религиозная идея, то вы не то прочитали", - когда-то сказал Булгаков... (Из записей репетиций спектакля "Три сестры")
Подготовила Марина ТокареваНа фото: Во МХАТ, как известно, Ефремова пригласили "старики", верившие: только он сможет возродить театр. В издателстве "Эксмо" к юбилею выходит уникальная книга - записи ефремовских репетиций "Трех систер" и "Иванова".
