Михаил Шатров, которого несведущие люди могут по ошибке определить всего лишь как драматурга, на самом деле личность эпическая.
Родившийся весной 1932 года, он был племянником Алексея Рыкова, одного из высших большевистских деятелей, председателя Совнаркома. Понятно, что отца лишился пяти лет от роду, в 1937 году, а мать была арестована в следующую "зачистку" 1949 года.
Несмотря на трудности, Миша Маршак (такова настоящая фамилия, но детский поэт Маршак сказал, что "двух Маршаков быть не может") вырос отличником, идейным комсомольцем. Первую пьесу - из школьной жизни, с отрицательным секретарем комсомольской организации - написал, еще учась в Горном институте, в 1954 году. Наступала "оттепель", и Шатров входит в нее с пьесами о Ленине, где вождь высказывает актуальные идеи "социализма с человеческим лицом". Таким был "Брестский мир", потом "Шестое июля" (по этой пьесе режиссер Юлий Карасик снял несколько лет спустя фильм). В то время само появление на сцене живого Ильича казалось чем-то очищающим. А в телефонных разговорах на сцене назывались и вовсе несусветные имена Троцкого и Бухарина.
Если кого-то и считать настоящим "шестидесятником", так Михаила Шатрова. О его пьесах спорили, их запрещали, автора поливали грязью. Как-то Фурцева личным указанием, не глядя, разрешила показать его "Большевиков" на сцене "Современника" в день 50-летия Октября - без разрешения цензуры! Разгорелся скандал в самых верхах. Чуть ли не каждая пьеса Шатрова встречалась интересом публики и страхом начальства. Когда стало нельзя о Ленине, написал о Гитлере - политуправление армии встало на дыбы. Шатров использовал в пьесах "поэтику аллюзий", за что и любили тогда театр: исторические персонажи говорили то, о чем в жизни приходилось молчать. Как говорил автор, его интересовал "поиск в истории корней сегодняшних проблем и конфликтов". Потом он обнаружит, что его поиски лежали в русле мировой "документальной драмы" 60-х годов, о чем он тогда понятия не имел. Зрители узнавали со сцены МХАТа и Вахтанговского о движении линии идеологического фронта: разрешен ли сегодня Бухарин, хотя бы и в образе оппонента.
Шатров входил во фрондирующую интеллигентскую номенклатуру. На свое 50-летие в последний год жизни Брежнева получил орден Трудового Красного Знамени (может, и недостаточный для себя). Но через год, при Черненко, стал лауреатом Госпремии за спектакль "Так победим!" При Андропове - орден Дружбы народов.
Чуть ли не каждая его пьеса ожидалась с нетерпением, интересом и скрытым ужасом, и эти ожидания оправдывала. Шатров по капле выдавливал из зрителей сталинского раба. Когда в перестройку этим занялись все во главе с "Московскими новостями" и "Огоньком", творческая задача была выполнена, и новые пьесы Шатрова перестали появляться. Разве что выехав в начале 90-х в Штаты, он написал пьесу специально для Ванессы Редгрейв, актрисы политизированной, любительницы "диктатуры совести". В той пьесе "Может быть", адаптированной американским соавтором, была "воссоздана гнетущая атмосфера эпохи маккартизма" с ее дотошным выяснением, кто на самом деле был связан с многочисленными советскими агентами в Америке и странах Запада. Самого Шатрова для возбуждения публики представляли как близкого друга Горбачева.
Как в свое время Шатров получал драматургическую эстафету из рук классиков советской драматургии - Алексея Арбузова, Афанасия Салынского, Александра Штейна, так потом сам руководил семинаром молодых драматургов. Но времена изменились, и в учениках ходил, например, Александр Гафин, позже ставший банкиром. Тогда и Владимир Гусинский был лишь начинающим режиссером.
Признаюсь, для меня осталась загадкой последующая деятельность Шатрова по освоению московской недвижимости. Решиться солидному человеку то ли в 1994 году, то ли еще в 1987-м пуститься в авантюру создания ЗАО "Красные Холмы", которые Михаил Филиппович возглавляет по сей день в качестве президента и председателя совета директоров, - что это? Сбор драматургом материала об эпохе первоначального накопления капитала в постсоветской России? Старая вера в благотворность нэпа? Гипертрофированная реакция голодного паренька времен борьбы с космополитизмом на возможность немереного обогащения? Бесстрашие диссидента: ввяжемся в бой, а там посмотрим, как по-наполеоновски говорили его персонажи застойных подмостков? Или знакомство еще со времен учебы в Горном институте с Владимиром Ресиным?
К 75-летию Михаила Шатрова, отмечаемому этой весной, вышел солидный пятитомник, посвященный его творчеству и жизни, куда вошли пьесы, различные документы, стенограммы обсуждений. Там же приведены интервью с Шатровым последних десяти лет, в которых он много говорит о феерических фестивалях, выставках в культурном центре на Красных Холмах, великих знаменитостях, которые туда приедут, - ничего подобного замечено не было. Но семь гектаров в центре Москвы - это и так праздник, который всегда с тобой.
В контексте времени Пятитомник Шатрова, если читать его насквозь, это не только тексты драматурга, но и контекст жизни, попытка восстановить время, их породившее. В 60-е годы имена Блюмкина, Спиридоновой, чекиста Хрусталева звучали настолько экзотично, что только задним числом могут восприниматься адекватно. Шатров писал о них как "наследник по прямой". А потом стало лучше вообще никаких имен не называть, и в пьесе 1981 года "Так победим!" Ленин беседует с соратниками по ЦК, обозначенными по номерам - Первый, Седьмой, Девятый, Большевик, Четвертый Рабочий, Третий мужик, Секретарь МК, Работник Наркомзема, Журналист, Дипломат и едва ли не единственное имя - Хаммер (если кто помнит этого человека, он и на премьеру приехал, руку жал Шатрову с "Лениным"-Калягиным). Тьма сгущалась перед рассветом.
В вышедших томах видны ухабы времени, приведена переписка партийных цензоров, информация главы КГБ "от болгарских друзей" о вредных высказываниях. По ним историк сможет изучать подспудное движение застойной мысли, подземные токи гласности, подмывающей идеологические устои СССР. Действующие лица там: Андропов, Зимянин, Суслов, Фурцева. В 5-томник входят пьесы и их обсуждения, биографические материалы, интервью, рассказы родных и близких. Там же оперативные материалы КГБ, записки со встреч с читателями, спорящими "за" и "против". Градус спора навевает грустные мысли о судьбе самих спорящих в середине 90-х, когда жизнь оказалась вовсе не той, какой виделась с обеих сторон идеологических баррикад.
И понимаешь, что Михаил Шатров этим пятитомником опять написал документальную драму - многомерную, сквозь всю историю ХХ века. Звучат голоса режиссеров, историков, гэбистов, стукачей, обывателей, товарища Тодора Живкова, поднимающего тост после спектакля "Большевики", голос драматурга, голоса 20-х наложены на голоса конца 80-х. И понимаешь, что последние тоже уже ушли в историю, оказавшись не менее обманутыми, нежели те, что были до них.
Шатров любит отойти в сторону, давая говорить другим, а через них - самой эпохе. В застойные годы он был мембраной, через которую до читателя и зрителя могли дойти сведения из засекреченных по спецхранам источников. Борьба с цензурой шла из-за дозированности этих сведений. О царских фрейлинах можно, а о Троцком с Бухариным - нет. В перестройку плотина была прорвана. Все разрешили, опубликовали, тут же забыли, не прочитали, не поняли. Жизнь увлекла в иную сторону, но с тем же исходом.
В СОДЕРЖАНИЕ последнего номера "МН" 
