Представьте: вечер, московская квартира, Шостакович садится за рояль и, как он это делал почти каждый день, играет Баха. Этот автор для него — не музейный экспонат, а насущная потребность, ежедневный разговор с мастером, у которого он учился порядку и форме. А потом, быть может, он повернулся бы к другу — Мечиславу Вайнбергу, с которым играл в четыре руки, кому посвящал квартеты и кого спасал от ареста. Потом из угла комнаты раздался бы низкий голос Модеста Петровича Мусоргского, «Песни и пляски смерти» которого всю жизнь откликались в душе Шостаковича.
А Даргомыжский? Тот, чей «Каменный гость» Шостакович ставил выше моцартовского «Дон Жуана»? Он бы пришёл с короткой сценкой «Титулярный советник» – портретом раздавленного чиновника, где музыка следует за каждым вздохом текста. Свой принцип - «хочу, чтобы звук прямо выражал слово» - Даргомыжский завещал Мусоргскому, а Мусоргский – Шостаковичу. И последним, чуть неловко, появился бы Свиридов – бывший ученик, хлопнувший дверью класса из-за «гармошечных» песен, но через годы вернувшийся к учителю.
А что играет сам хозяин? Он слушает. В этом концерте – посвящённом 120-летию Шостаковича – его музыка не звучит ни в одной ноте. Но в каждой.
