Если вам довелось присутствовать при выступлениях народного хора ветеранов войны и труда «Криницы» РДК «Факел», то вы наверняка отметили, как проникновенно звучат эти песни. Да и не может быть иначе, ведь хор в основном состоит из людей, на долю которых выпали тяжелые испытания. Одна из них – Татьяна Никоновна Гонта. Знакомые знают ее как талантливую и интересную женщину, страстное увлечение которой – пение. Но с нами она поделилась историей своего непростого, но достойного жизненного пути. В девять лет она услышала страшное слово – война.
«Никон-то приехал, еды вот нам привез, но дал мне только маленькую скибочку, а остальное запер». Брат стал ее увещевать: «Да если б он тебе все позволил съесть, ты бы сразу и умерла!» Когда Никон вернулся, они напекли лепешек и стали собирать вещи. К вечеру семья Лукьяненко отправилась в Краснодарский край, где Никон нашел работу и даже договорился о комнате. Вокзал Ростова-на-Дону встретил их обычной суетой, муж пошел в кассу, оставив жену с вещами. Но Ганна, все еще слишком слабая, намучившаяся в дороге, уснула с дочкой на руках. Сквозь дремоту до нее донесся тревожный голос Никона: «Да что это у тебя в ногах?» Сумка и чемодан исчезли, к ногам женщины привалили какой-то грязный мешок, чтоб она не сразу заметила пропажу. Документов нет, а одежда осталась только та, что была на них. Кое-как Никон смог договориться, и семью Лукьяненко отправили в коммуну Октябрьская Ростовской области (ныне п. Октябрьский), о поездке в Краснодарский край уже не было и речи.
В коммуне к приезжим не просто хорошо отнеслись, люди старались им помочь всем, чем могли. Танечку устроили в ясельки. Няни удрученно качали головами, не верили, что девочка выживет. У малышки был распухший животик и тонкие, как сухие веточки, ручки и ножки. Танечка болела, но в яслях ее постоянно лечили, занимались с ней.
Вскоре ее щечки округлились, а глазки весло заблестели. Ганну специально поставили работать в пекарню, работа была не сложная и не требовала много сил от неокрепшей женщины. Нужно было править старым слепым конем, запряженным в подводу с бочкой, и возить в пекарню воду. Пекари всегда щедро оделяли Ганну хлебом, она ела сама и могла еще приносить домой семье. Никон стал конюхом. Лукьяненко дали две комнаты в бараке на окраине села, рядом с прудом. Семья стала расти: в 34-м году родилась девочка Люба, а потом, к радости Никона, стали появляться сыновья: в 37-м – Коля, а в 39-м – близнецы Витя и Ваня. Ганну (ее называли именем более привычным для местных – Галя) было не узнать: сильная и статная красавица, всегда опрятная, несмотря на то, что работала в свинарнике. А своим самоотверженным трудом Галя и Никон были известны на всю коммуну, они словно выказывали свою безмерную благодарность этой земле и людям, которые приняли семью Лукьяненко в самый критический момент, накормили их, приютили и изменили судьбу.
Война! Война…
Танюша закончила первый класс и теперь целыми днями с братьями и сестрой играла около пруда. Как-то в их село приехал из Аксая верхом паренек в запыленной одежде, и все взрослые побежали к сельсовету. «Война! Война!» – пронеслось стоном в толпе. И уже на следующий день – слезы жен, провожающих на фронт своих мужей, причитания матерей, прощающихся с сыновьями. А потом, в ожидании чего-то страшного, округа тревожно притихла, замерла. Отец, которого пока не мобилизовали, как многодетного, ездил на бричке в Новошахтинск, на тамошние шахты, привозил уголь. Они с матерью засыпали его в сарай. Галина потом берегла уголек, как зеницу ока, именно эти запасы спасали ее и детей в трескучие морозы. Заготавливали всем поселком кизяки. Никон, уже перед самым уходом на фронт, говорил жене: «Ганночка, мы ж с тобой хотели строиться. Ты знаешь, сколько я всего припас: и рамы деревянные на окна, и доски вот… Ты, если надо будет, не жалей ничего, руби на дрова. Только, Христа ради, сохрани детей и сама меня дождись».
Надо сказать, что мама была рачительная хозяйка, в тяжелые военные годы это качество помогло ей спасти всех пятерых ребят. И вот Таня, как самая старшая и ответственная, стала своим братьям (а младшим только исполнилось два года) и сестре второй мамой. Галина уходила в поле на заре и приходила поздним вечером, нужно было спасать хлеб. С девятилетней Тани теперь спрос был как со взрослой, мать спрашивала, зайдя в дом: «Доча, ты всех покормила?» – «Да, мама, я корову подоила, в тарелки налила молока, покрошила туда лепешек и детям дала». Галина устало садилась на лавку и крестилась: «Слава Богу, сытые спать легли». А корова Роза, полученная матерью до войны как премия, стала для семьи главной кормилицей. Через несколько месяцев, когда фашисты были уже в селе, Роза, идущая в стаде, наступила на немецкую мину и погибла. Хорошо, что в хлеву стояла молодая телочка. Конечно, она не доилась пока, но все соседи тогда помогли. Приносили Лукьяненко кто пол-литра, кто литр молока. А там уж и телочка подросла.
Татьяна помнит, как первый раз немцы появились в Октябрьском. Приехали сначала на мотоциклах, покрутились по селу, а потом уж пошли машины и тяжелая техника. Но тогда пробыли они недолго. А вот во второй раз задержались до 1943 года. И детская память всю оставшуюся жизнь хранит лица, фамилии и имена всех, кто не вернулся с войны в Октябрьский, не забывает патриотов, которых по доносу предателей забрали в гестапо и расстреляли.
Галину с детьми эвакуировали в Каменный Брод. Поселили семью в небольшой домик, который стоял в балке. И оказались они в самом центре обстрелов: с одной стороны стреляли наши войска, а с другой – фашисты. Снаряды падали прямо во двор. В очередной обстрел дети и Галина лежали у стен, под кроватями, как вдруг что-то просвистело и упало прямо в комнате, вылетели рамы, треснула печь. Мама схватила за руки Колю и Витю, кликнула девочек и бросилась в подвал. Уже хотела закрыть вход старым топчаном, как вдруг увидела, что маленького Вани нет! Она-то думала, что его принесли сестры. Вся комната была в дыму, вокруг ухало и земля дрожала под ногами. Дети стали хватать мать за юбку, не давая ей выйти, да только какую же мать удержишь, если ребенок в опасности.
Она выбежала, увидела Ваню, отчаянно ревущего от страха, подняла его на руки и вернулась в подвал. Рухнула на пол, обняла вздрагивающие хрупкие детские плечики и зарыдала: «Господи, живые, живые». Когда все вокруг затихло, выбрались из подпола, стали убирать в комнате, мама смогла замазать трещину в печке так, что получилось затопить. Согрелись, успокоились, и Таня помогла маме уложить всех спать. Вдруг среди ночи раздался стук в ставни: «Вставайте, там Камышеваху фашисты подпалили!» А хутор Камышеваха близко, зарево на небе видно. Что же будет, если и здесь все подожгут! Мать крикнула: «Таня, быстро одевай детей! Едем домой, в Октябрьский. Убить могут и там, и тут, а все ж дома легче!» – а сама побежала запрягать в подводу бычка и корову, на которых они приехали в Каменный Брод. Сонные дети с трудом натягивали на себя одежонку, близнецов отнесли на руках, поехали… Занималась заря, тревожно было на душе у Галины и Тани, что-то их ждет дома?
Село встретило Лукьяненко пустыми улицами, многие дома стояли заколоченные. Теперь в Октябрьском хозяйничал некто Шубин. Приехал в поселок за год до войны, делал серьги и кольца, всегда держался особняком, но про местных успел все узнать. Как только село заняли немцы, то сразу же назначили его головой. Семью его переселили в пустующие детские ясли. Шубин вышел на крыльцо с оружием в руках и в немецкой форме и стал кричать: «Ну что, увидите, что такое настоящая власть! Я вам покажу теперь!» По утрам женщины должны были выходить на работы, иногда кто-нибудь немного запаздывал, часы были не у всех, а детей – мал мала меньше. Шу-бин встречал несчастную кнутом, батогом и избивал тщательно, с удовольствием.
Как-то привезли гестаповцы дядю Сеню, несколько дней назад его арестовали. Он, чтобы последний раз увидеть детей и жену, проститься с ними, рассказал немцам на допросе, что у него спрятано в соломе оружие. Те поверили и привезли его. Дядя Сеня успел обнять близких, а гестаповцы озверели, когда поняли, что их обманули. Потащили мужчину в контору, где заседал Шубин. Избивали так, что крики доносились до школы, где в этот момент была Таня. Потом дети видели из окон, как дядю Сеню вытащили за ноги, рубаха его была вся в крови и порвана на лоскуты, мужчину, как мешок, забросили в машину и увезли, больше его никто не видел.
Ноябрь, 1942 год. Танин отец был в плену и находился в Таганроге. Он смог сбежать и всю неделю пробирался в родное село. Днем отлеживался в лесополосах, а ночью шел. Но когда оказался в Октябрьском, об этом узнал Шубин. Предложил Никону сделку: тот становится старостой, а за это ему оставляют жизнь. Никон только головой покачал: «Как бы я детям в глаза смотрел потом, ежели б согласился». Шубин пытался было схватить Никона, но тот был рослый и крупный мужчина, вывернулся и выскочил в ночную тьму. Чуть позже отец пробрался к дому, и мать спрятала его в яме под сараем. Там его и не искали. Галину вызвали в контору, стали допрашивать: «Где твой хозяин?» А она – в слезы: «Да вы ж его забрали, как только он пришел. Куда вы его дели? У меня пятеро детей, а вы Никона сгубили моего!» Так и отпустили ее, ничего не добившись. Отец с земляком, тоже сбежавшим из плена, прятались в яме до февраля, пока село не освободили наши войска. Все соседи знали об этом, но никто не выдал семью Лукьяненко.
А 3 февраля в село пришли десять наших разведчиков, пять человек провели ночь у соседей, а еще пятерых Галина позвала в свой дом. Всю ночь жители стерегли их покой, а женщины гладили, выпаривали одежду разведчиков, стирали и латали. Уходя на заре, военные сказали, что на днях Октябрьский будет освобожден. Всю следующую ночь на улицах тарахтели немецкие мотоциклы, фашисты собрались в одном доме и шумно выпивали. Таня и другие ребята тогда подкрались под окна и, замерев, слушали и смотрели, что происходит. Вдруг часов в 12 ночи со стороны Каменного Брода подкатил еще один мотоциклист, заскочил в комнату и что-то заорал. Все повскакивали со своих мест, побежали к машинам, не прошло и десяти минут, как все немцы уехали. Оставшуюся ночь в районе Каменного Брода стоял страшный гул, шли наши танки, фашисты отступали, яростно сопротивляясь. А утро 14 февраля принесло жителям Октябрьского радость: они были освобождены от оккупантов.
Стало известно из брошенных в спешке документов, что на 15 февраля Шубин наметил забрать всю семью Лукьяненко в гестапо. Но вместо этого ему пришлось бежать самому. Надо сказать, что тогда ему это удалось. Он смог как-то спрятаться на Украине и продолжал там спокойно жить вплоть до 50-х годов. Но его дочь написала письмо одной девушке, жительнице Октябрьского, в нем рассказала, что отец жив и живет с ней. Получив письмо, девушка показала его в военкомате. Слишком хорошо запомнили местные жители зверства предателя, покрывать его никто бы не стал. Шубина арестовали и привезли в Октябрьский, люди просили отдать им бывшего голову, всем хотелось с ним расправиться, но его судили по закону, и, скорее всего, он больше не вышел из заключения.
Выстраданная победа
Никон сразу же после освобождения поселка отправился на фронт. А здесь, уже в тылу, женщины и дети вели свой бой за каждый вспаханный кусок земли, за каждое зернышко.
Таня и ее подруги работали как взрослые. Двенадцатилетние девочки босиком бежали по стерне и на ходу, чтоб у комбайна не было простоя, цепляли к нему бричку, куда ссыпалось из бункера машины зерно. Потом обгоняли комбайн, отцепляли наполненную телегу, а пустая уже ждала своей очереди. А между тем бричка весила 500 килограммов! Ноги были в крови, но девочки не останавливались, лишь землей замазывали раны. А комбайнер дядя Петя – суровый, не успели девочки, он кричит, ругается. Пололи пшеницу, кукурузу, подсолнух. Растет на поле осот (крупная сорная трава), иногда выше Тани, колючий, рукам больно, а она тянет его изо всех сил, вырвет и сама за ним «летит». Зато через несколько дней идет девочка мимо того места, а там пшеничка проклюнулась! Такая радость в душе!
Зимой шли с вилами за комбайном и разбрасывали по полям навоз, удобряли. Чистили лесополосы, а хворост использовали для снегоза- держания, делали заборчики и просто раскла-дывали. Весной все ветки с полей убрать надо. В 14 лет Татьяна работала уже по взрослым нарядам. Приходилось работать ночью бригадами по 12 девчат. Чтобы достать до ручки тяжелой сортировки, подставляли ящики, а уж крутили ее по двое, не хватало еще силенок. Весну, лето и осень ходили босиком, кожа на ногах загрубела, стала твердой, как асфальт. А зимой спасали найденные ботинки 45 размера, правда, были они на одну ногу, но зато не разлезались от воды. Таня утром бегала в них в школу, потом – быстрее домой, сестра Люба уже ждет, ей во вторую смену. Приходилось запихивать в ботинки солому, ноги обматывать тряпками, обвязывать веревками, но даже такая обувь была просто спасением! Еще выручила забытая румынская шинель, из нее Галина сшила девочкам теплую юбку. Ване и Вите только в 48 году удалось купить теплые «чибрики» на зиму.
Отец вернулся с фронта в октябре 44-го. Его «списали» из-за тяжелого ранения, выбито плечо, и контузия. Конечно, Никон тут же стал работать вместе с детьми и женщинами, старался, как мог, облегчить их адский труд. Иногда невесело шутил: «Эх, девоньки, лучше б я на фронте воевал!» А ведь выжил Никон чудом. После боя он лежал без сознания вверх лицом на земле. По полю шли немцы цепью и добивали всех раненых. Мимо бежали наши солдаты, вдруг один из них, Плохотников Федор, остановился и закричал: «Стойте, мужики, это ж Никон Ипатович, наш, хуторской!» – наклонился, проверил: дышит! «Ребята, а ну давайте его на плащ-палатку, да и потащим!» – полтора, а то и два километра бегом несли раненого до своей санчасти. Уже после войны Плохотников построился в Октябрьском напротив дома семьи Лукьяненко. Галина и Никон приглашали его на каждый праздник, а вечером уже подросшие братья Ваня, Витя и Коля на руках несли Федора домой. Он как мог отнекивался, мол, стыдно. А ребята говорили: «Как, дядя Федор, ты нашего отца на руках нес, так и мы тебя с благодарностью до твоего порога доставим!» Отец, проработав много лет в Октябрьском бригадиром, умер в 64 года, сказались последствия ранения. Хоронить его вышло все село…
Возвращаясь к военным годам. Таня ничего так не ждала, как победы. И она наступила. Выстраданная потом, слезами, кровью, победа стала величайшим событием в жизни девочки. 9 мая в 11 утра на двуколке приехал мужчина из Аксайского военкомата, сообщил народу радостную весть и поехал дальше по хуторам. Послали верховых мальчишек по полям, созывать людей. В селе началось всеобщее ликование, детей отпустили из школы, взрослые оставили работу. Играли все четыре хуторские гармошки, балалайки, гитары. Сколько в этот день было песен, сколько счастливых слез!
Уважают? Есть за что…
Таня и в послевоенные годы так же ходила все теплое время босиком, обувь берегли, носили только по большим праздникам. Как-то шла с поля босая, увидела, что к ее хате сваты едут. Побежала быстрей к соседям: «Сбегайте скорее к маме моей, принесите мне тапочки!» С будущим мужем Василием Гонта познакомилась у колодца. Василий приехал из Берданосовки в гости к брату. В марте 51-го сыграли свадьбу. Трактор тянул автомобиль с молодыми до асфальтовой дороги, а там уж сами помчались в Аксай.
Вскоре родился сын – Владимир. Но так сложилось, что Татьяна вернулась в родное село. Стала работать поваром в детском садике, да так хорошо готовила ребятам, что про нее написали заметку в газете. Потом стала заведующей рабочей столовой. Трудолюбивую и ответственную женщину избрали депутатом местного совета. Постепенно все родственники переехали в Аксай, туда же вернулась и Татьяна Никоновна. Устроилась на консервный завод, по просьбе директора пришлось работать по две смены. Первая смена – на складе, а вторая – обвальщицей мяса. У Татьяны Никоновны многочисленные награды и звания, но самое главное, ее уважают, ценят и любят знающие ее люди.
А еще есть у Татьяны Никоновны увлечение: вот уже 32 года она поет в хоре, последние 12 лет это хор ветеранов войны и труда «Криницы» РДК «Факел». Когда смотришь на эту моложавую жизнерадостную и активную женщину, то с трудом представляешь, как много ей довелось пережить и какие тяжелые испытания выпали на ее долю.
Юлия МОРОЗОВА.
