Сорокапятилетний Максим невозмутимо покуривает, сидя на крылечке палаты хосписного отделения нижегородской больницы № 47...
Сорокапятилетний Максим невозмутимо
покуривает, сидя на крылечке палаты хосписного отделения нижегородской
Худой до прозрачности, но с живыми блестящими глазами.
Здесь он всего третий день. Как позже скажет зав. отделением Виктор
Заречнов, у него четвертая стадия рака...
Максим охотно делится впечатлениями от
своего пребывания здесь: можно выходить погулять на улицу,
индивидуальное меню для каждого, чистейшая кухонка... А я ловлю себя на
мысли, как нелегко было мне, человеку здоровому, переступить порог этого
медучреждения. Оказавшись внутри, никак не могу отделаться от ощущения
печального несоответствия. Кругом светло, стерильная чистота, в уголке
отдыха – уютные кресла и клетка с гомонящими попугайчиками, неподалеку
от поста медсестры – пианино, во дворе – дизайнерская клумба... И если
не думать о том, где ты находишься... Если только об этом не думать...
Не получается. Сбивает голос моего
собеседника – спокойный и даже немного умиротворенный. Потому что здесь
закончилась эта дикая боль, от которой дома он буквально лез на стену.
Специальными препаратами ему сделали полное обезболивание. Конечно, от
лекарства он находится в легкой эйфории. Но зависимость от него
развиться просто не успеет...
– Правильно обезболить тяжелого
онкобольного – целая наука, – говорит Заречнов. – Врачи в обычных
больницах наркотические препараты стараются не выписывать, уговаривают
потерпеть. А у человека счет на последние недели идет, зачем ему терпеть
адские боли? Или дают, например, пожилым пациентам такую дозу
препарата, что они погружаются в медикаментозный сон. Но люди, даже
неизлечимо больные, должны жить, а не превращаться в растения, – уверен
Виктор Николаевич. И я не могу с ним не согласиться.
Этот хоспис на 15 коек –
единственный на всю область. Хотя в одном только Нижнем Новгороде 5
тысяч онкобольных с 4-й стадией. Впрочем, многие боятся самого слова
«хоспис», связывая его со скорым концом. Его же задача, напротив,
максимально продлить жизнь, облегчить страдания. Помочь людям,
мужественно борющимся со своей болезнью. Порой, кстати, в одиночестве.
Некоторых пациентов родственники даже в день выписки забирать не спешат.
Такие случаи, говорит Виктор Николаевич, нередки и в московских
хосписах, тем более что срок пребывания там намного короче. Держать
больного сверх положенного врачи не имеют права, поэтому «пускают по
кругу», по всем хосписам. До конца. Отнимая у человека главное, за что
он еще может уцепиться, – надежду на исцеление вниманием, верой и
любовью… В конце концов, никто же не говорит, что чудес на свете не
бывает. Эту боль – душевную, сердечную – не блокировать никакими
препаратами. В отличие от физической. За 21 день пребывания в хосписе
специалисты индивидуально подбирают больному обезболивающие. На то
существует специальная десятибалльная шкала для оценки хронической боли.
Часто дозу приходится увеличивать.
Проблемы самого хосписа не идут ни в какое
сравнение с тем, что переживают его пациенты. Но так или иначе они не
могут не отражаться на больных.
Самая главная – дефицит кадров. Работа и
морально, и физически тяжелейшая, а зарплата такая же небольшая, как в
обычных больницах. Поэтому, по словам Заречнова, у них работают в
– Врач нацелен вылечить больного, этому его
учат в вузе, а тут знаешь, что пациент скоро «уйдет», – вздыхает он. –
Со смертью и горем сталкиваешься ежедневно. Поэтому молодым медикам
начинать работу с хосписа, наверное, не стоит. Здесь нужны люди зрелые,
40–50 лет. А чтобы не было эмоционального выгорания, надо уметь
находить какую-то энергетическую подпитку.
Для самого Виктора Николаевича это поездки
добровольным санитарным врачом со школьным детским хором «Эдельвейс», в
котором поет его дочь. Кстати, создатель этого коллектива – тоже одна из
его пациенток. Увы, уже ушедших...
