В издательстве «Красноярский писатель» готовится к выходу вторая книга знаменитых «Заметок» Анатолия Зябрева, публикуемых в газете “Красноярский рабочий”. Первая вышла год назад. Ироническая публицистика. Печатаем серию «Заметок», которые автором внесены в новую книгу. АМЕРИКА ДЛЯ БЕДНЫХ – РОССИЯ ДЛЯ БОГАТЫХ Раньше, помню, в ходу была поговорка: бедность не порок. Не совсем, однако, так. Я считаю: [...]
АМЕРИКА ДЛЯ БЕДНЫХ – РОССИЯ ДЛЯ БОГАТЫХ
Раньше, помню, в ходу была поговорка: бедность не порок. Не совсем, однако, так.
Я считаю: порок. И другое мнение допустить сложно.
В Красноярске побывала группа американцев, живущих за чертой бедности, как они сами про себя говорят. Поездку организовал и оплатил «Международный Фонд солидарности бедных сословий».
В беседах с гостями красноярцы убеждались, что существует в мире, оказывается, не одна черта бедности, а несколько. Так называемое социальное дно не есть для всех во всём мире одинаковое и что, находясь на этом самом дне, разные народы совсем не одной судьбой повязаны. Нет, не только условия жизни разные, а и понимать-то друг друга мы на этой встрече не могли.
Гости никак не могли понять, как мы за своей чёрной чертой выживаем, а красноярцы никак не могли понять, отчего они, наши гости, себя считают тоже бедными, то есть тоже за чертой, к тому же за чёрной.
По их меркам, быть за чертой — значит иметь годовой доход на одного едока меньше десяти тысяч долларов в год. А если, к примеру, всего лишь восемь тысяч долларов, то уж впору залезать на крышу небоскрёба и оттуда прыгать в тар-тарары, представляя тем самым выигрышные кадры телеоператорам и повод сострадательным соотечественникам для смещения президента и сенаторов.
Что в потребительском понимании означает вышеозначенная годовая сумма дохода? Означает, семьсот с лишним долларов в месяц. Делим данную сумму на 30 дней, выходит…
Если с утра у тебя нет в кармане 25 долларов, то уже кранты, жить дальше не можешь да и незачем.
Вопрос красноярские бедные задали американским бедным:
– У вас там что, цены очень высокие на продукты и на разный ходовой товар назначают буржуины?
– Ой, высокие! — озабоченно отвечали гости. — Такие уж высокие, что выше и некуда.
Гости, чтобы убедить и разжалобить красноярцев, сыпали цифрами. Буханка нарезанного хлеба — ну, всего лишь одна буханка — 50 центов (15 рублей). Кило картошки — 20 центов (6 рублей). Десяток яиц — 70 центов (20 рублей). Курица — 40 центов (12 рублей). Банка майонеза, зелёного горошка, оливок и разных консервированных овощей — 30 центов за штуку (10 рублей). Фунт деликатесного лосося — 1 доллар (30 рублей). Фунт ещё более деликатесных креветок — 4 доллара (120 рублей).
Из всего этого богатого перечня, представленного перед американским бедняком в их магазинах, что, как вы полагаете, крайне необходимо, чтобы иметь человеку возможность продлить своё физическое существование и не умереть? Наши бедняки назвали хлеб и картошку.
Гости же увлечённо опять стали перечислять и пересчитывать. К полбуханке хлеба и полфунту картошки они прибавили полфунта колбасы, столько же лосося, зелёный горошек, сколько-то креветок (без креветок бедняку нельзя, продукт биологически активный), сухое вино — да, да, это уж совсем необходимый продукт, как же! Получилась сумма аж в пять долларов. Куда это годится? Вот какая дороговизна дневного прожиточного минимума, возмущались гости. И тут же проявили глубокий интерес к прожиточному минимуму бедняка-красноярца.
– Дык, — сбитые с толку отвечали наши мужики. — Дык, как бы лосось да колбаса… Не до вина уж. На технарь только разве хватает…
Вот такое сопоставление. У американского гражданина, живущего за чертой бедности, лишь пятая часть получаемых денег уходит на продовольствие, у российского же бедняка и всего личного бюджета не хватает на продовольственную корзину, в которой ни лосося, ни креветок, ни, тем более, сухих вин в прикуску с оливками, конечно, не предусмотрено.
Зашла речь о ценах на промышленные товары там, у них, в Америке. Уж совсем поражающая раскладка. Ихние джинсы — 15-20 долларов (450-600 рублей). Но это до уценки, в понедельник, вторник. А со среды начинается уценка.
Те же джинсы на 30 процентов дешевле, то есть, уже не 15 долларов, а 10. В субботу уценка с утра уже наполовину, а после обеда там себе на выбор нужную вещь бери за минимальную, за смешную цену. Заодно со штанами купишь себе и рубаху модную с 80-процентной скидкой, и галстук, и шляпу, и солнцезащитные очки. Экипировка по высшему разряду за смешную цену. Весь летний комплект — сандалии, шорты, майка, бейсболка — за копейки. Попробуй на улице отличить малоимущего от прогуливающегося с тростью в руке толстосума!
Малоимущий Джон, прогулявшись по стрит, лежит на диване и думает о том, чем бы развлечься. То ли позвонить подруге и пригласить её на часок к себе, то к приятелю сходить поболтать о политике в Ираке. Нет нужды забивать голову заботами о пропитании и об одежде.
Пенсионерам, больным и беженцам выдаются так называемые фуд-стемпы — продуктовые талоны. Талоны эквивалентны доллару и обменять их можно в любом супермаркете. Кроме того для этой категории граждан в населённых пунктах функционируют центры по бесплатной раздаче продуктов питания. Эти центры обеспечиваются на добровольные взносы граждан и благотворительные пожертвования хозяев фирм.
А как же решается для малоимущих вопрос жилья? Ведь известно, в Америке жильё стоит дорого, как, впрочем, и в других странах. Снять квартиру с уютной спальней — 700 долларов в месяц. Это, так сказать, в приличном районе города. В менее же приличном, в менее престижном районе можно снять и подешевле. Но вступает закон: малоимущим платить по полной программе совсем не обязательно — для них предусмотрены льготные квартиры с 80-процентной скидкой. То есть, одна пятая от стоимости. Таким образом: 700 делим на 5, получается 140 долларов (4 200 руб.). В Красноярске за такую сумму не снимешь не только квартиру, не только комнату в приличном центральном квартале, но и угол где-нибудь в задымленных пролетарских Черёмушках.
Остаётся вопрос обеспечения бедняка средством передвижения. Подержанное авто в хорошем состоянии он может купить за одну тысячу долларов. Эту тысячу он сэкономит за год на других покупках. Бензин в Нью-Йорке дешевле, чем в Красноярске, вдвое.
Американские бедняки узнали, что житель Красноярска, личный бюджет которого составляет в месяц чуть больше сотни долларов, уже не может быть отнесён к беднякам.
Вот так: красноярский же бедняк узнал, что американскому же гражданину при 700 долларах в месяц полагаются льготы.
Америка — для бедных, Россия — для богатых. Да здравствуют!
…Неудобный вот этот вопрос, а надо было бы его непременно задать гостям: а не за счёт ли нас, российских бедняков, вас там, уважаемые заокеанские малоимущие, вскармливают лососиной и наряжают в макасины? Не стал я такой вопрос им задавать, спрошу их, когда попаду к ним в Америку, проезд за океан, думаю, оплатит тот же «Международный Фонд солидарности бедных».
«ОХ УЖ ЭТИ… БОГОИЗБРАННЫЕ»
Вообще. И в частности. Впервые я услышал о некоем Самуиле Лазаревиче, когда мне было около четырёх лет. Отца, председателя колхоза, свёзшего на мельницу бричку свеженамолоченной ржи и распределившего по артельным семьям авансом муку по триста граммов на трудодень, судили и отправили в прокопьевские шахты на принудработы.
Мама ездила к нему на разрешённое свидание, и он велел ей сходить в район и попросить Самуила Лазаревича похлопотать, чтобы маму, оставшуюся с четырьмя малыми детьми, не исключали из колхоза, обрекши тем самым на верную гибель. Мама так и сделала, и мы не умерли, потому как мама зарабатывала трудодни на ферме дояркой.
А через какое-то время, когда отцу дали десять лет уже по другой статье, никто нам уже не помог, потому что Самуилу Лазаревичу самому дали десять лет, мама была вынуждена вместе с нами бежать в город к её сестре.
В школе, в шестом классе, литературу у нас вёл Моисей Фаич. Ах, как читал он поэзию Лермонтова, Пушкина, Державина! Минуло семьдесят лет, а помню вот. Помню этого высокого красивого человека с копной седеющих волос, с пламенеющими вдохновением глазами. Плечи у него были перекошены, как результат тяжёлого ранения на войне, оттого он был красив трагически. Через него я взглянул на мир совсем с другой стороны, с просветлённой, где желание не только досыта наесться и похулиганить на улице, и потянулся к книгам.
Написал я рассказ и стеснялся показывать в редакции, потому что в нём была явная чепуха: маленький мальчишка, когда бабушка заснула на солнечной лужайке, лазает по лопухам и обнаруживает миллион крошечных жизней. Почему я вдруг решил написать про это? Я ведь к той поре уже армию отслужил, окопы на Западе видел, свист пуль и снарядов, бомбы… Мог бы про что-то серьёзное. Но… написалось о ребёнке.
Перспектив напечататься в ту пору, конечно, никаких. Однако, прочитала рукопись прославленная поэтесса Елизавета Константиновна Стюарт, член редколлегии «Сибирских огней». И — чудо! Рассказ почти без правок, без купюр был напечатан в старейшем журнале.
А позднее с рукописью «Енисейских тетрадей» ещё чуднее вышло. В Красноярском книжном издательстве, куда я её принёс после ночной смены на строительстве ГЭС, вылезши из кессона, имея профессиональную глухоту и кровотечение из ушей, здесь рукопись оценили с позиции «бей своих, чтобы чужие боялись»: автор не знает советского рабочего класса и «допускает идеологические искривления».
Спас московский литературный консультант, побывавший на стройке, Самуил Яковлевич. Книга уже через два месяца вышла в издательстве «Молодая гвардия», потом много раз переиздавалась, позитивные рецензии публиковались во всех центральных газетах, а в журнале «Огонёк», выходящим пятнадцатимиллионным тиражом, «Енисейские тетради» были названы в числе самых правдивых и нужных произведений о советском рабочем классе. Театр на Арбате имени Вахтангова (в постановке знаменитого режиссёра Евгения Симонова) организовал спектакль по книге. В общем, пошло моё колесо…
Вот уж эти евреи, говорят. Не забывается опять же… На строительстве стратегической железной дороги Тайшет-Зарайск, куда я после армии, больной, ещё в солдатской гимнастёрке, приехал искать себе работу, дабы содержать маму и младшую сестренку, начальник участка, недавний командир гаубичного расчёта на фронте, под Веной, еврей майор Сташевич помог мне освоить профессию нормировщика, а затем и экономиста.
Самым значительным моим учителем по экономике сельского хозяйства (тогда я служил собкором всесоюзного журнала «Сельская Новь») был, опять же один из них, 83-летний Абрам Майорович Вайс, главный экономист у Вепрева в «Назаровском», будивший меня в сельской гостинице в пять утра, говоря: «Хватит валяться, пойдём по фермам, чтобы знал ты, откуда финансовая прибыль берётся». Аркадий Филимонович Вепрев говорил про своего экономиста: «Мне повезло, без него я бы так не поднял хозяйство».
Редактором моих книг была Хонина Ольга Александровна на протяжении десятилетий. Удивительного благородства и требовательности к себе женщина. Потеряв в армии сына, она вырастила и воспитала двух внучек-красавиц, проследила за их учёбой в вузах. У неё на окраине города был клочок земли с дощатой избушкой. Возделывала Ольга Александровна разные овощи, бежала туда каждый день после работы в красноярском издательстве, а оттуда возвращалась уже по темну, сгорбившись под рюкзаком, наполненным редиской, морковкой, луком… Удачным страницам в моих растрёпанных рукописях Ольга Александровна радовалась больше, чем сам автор.
Перебираю вот в памяти годы своей судьбы. Какое-то восхождение получилось. Какой-то свет коснулся моего чела. А ведь всё могло замкнуться ещё на том давнем, когда в 30-е годы маму не восстановили бы по ходатайству Самуила Лазаревича в колхозе, она не работала бы дояркой, не приносила бы спрятанную под животом бутылку неостывшего, пахнущего коровьим выменем молока, и я, младший сын, хворый, не выжил бы…
Самуил Лазаревич! Помним о тебе. Признаюсь, в часы грусти, терзает мысль: а не по той ли причине был сгублен ты от трибунала, что вступился за семью осуждённого крестьянина Зябрева Ефима, а?
Непрочное человечество способно ли держаться на земле, когда оно не освещено единым лучом смысла и света, скажите мне!..
Не могу не вспомнить. В роду у Зябревых есть случай. Отцова сестра, тётя Женя, в войну жила в Одессе и, узнав, что в гестапо забрали шестерых детей из соседней еврейской семьи, уговорила своего мужа Леопольда, немца с Поволжья, полуслепого, пойти с ней к коменданту и, с риском для собственной жизни, объявить, что дети эти её, тёти Жени, и его, дяди Леопольда, таким образом детей удалось спасти и переправить через партизан, через линию обороны.
В 50-е годы я смог отыскать тётю Женю и дядю Лёню (Леопольда) в дикой степи Казахстана, в землянке-плостовушке, куда они были сосланы за связь с гитлеровцами. Я-то знал, какова была у них эта самая «связь».
А последние свои годы доживали тётя Женя и дядя Лёня в молдавском уютном городке Григориополе, в самими сбитом саманном домике с крошечным садом, где были две черешни, один абрикос и две медово-сахарные сливы.
ЗА КОГО?
За кого? Значит — за кем, э-э… укрыться. За чьей спиной? Спина, чтобы, значит, широкой непременно была. Только про это думает народ, больше ни о чём. За чьей спиной укрыться. Вот и на этот раз…
Долго, надсадно долго думал и я, за кого же мне (нам) голосовать. И вот, наконец, определился.
За того, кто самый открытый и самый откровенный, и к тому же, близкий большинству по национальному характеру.
Таковым оказался, при аналитическом рассмотрении предвыборной программы, товарищ (товарищ) олигарх. Он, хвала ему, не обещает своим согражданам никаких надуманных высот из жанра фантастики. Ничего такого популистского. А только то обещает, что укладывается в минимум вещей и что вполне исполнимо.
При этом я подчёркиваю: ссылается кандидат на свой личный пример, на свои личные скромные запросы, на личные пристрастия.
К примеру. Касаемо вопросов ЖКХ. Говорю, к примеру. Заявляет твёрдо: сто квадратных метров на члена семьи, всем и на каждого, малому и старому, а если у кого излишки, то есть, сверх того если, сверх ста, тогда уж жёстко взымать повышенный налог.
Ведь здорово? Нечего церемониться с теми, у кого излишки.
Обращаюсь к тем, у кого сегодня не сто, а всего лишь 30 кв. метров э-э… не на одного, а на шестерых членов семьи. Думаю, согласны вы будете.
На шестерых, значит… Сколько же это будет? 600 кв. метров будет. В футбол играть будете.
Я, знаменитый, у кого на семерых членов семьи есть в наличии только 48 кв. м, а будет, значит, аж целых, э-э… 700 кв. м. — не хило. Внукам — тот же футбольный мяч гонять, к Олимпиаде готовиться.
Дальше читаем программу. Щедрый олигарх, глубоко постигший чаяния родного народа и экономику страны, говорит о необходимости обеспечить каждому гражданину неограниченные вольности и свободы в смысле поездок по всему миру. С побывкой во время отпуска, конечно же, в Куршавелях для разрядки психики, чтобы знать, для чего даётся людям жизнь — для наслаждения, конечно.
Как глядите вы на этот пункт? Я же опять очень положительно гляжу.
Согласен я постранствовать по миру подобно германскому пенсионеру. А пока… даже поездка на скромно оборудованное озеро Инголь в Шарыповском районе для моего семейного кошелька очень перегрузочна.
И ещё хорошие пункты в программе той олигарховской есть.
Голосуйте. Главное, что выдвиженец уверяет: да ведь во всём свете богаче государства, чем Россия, нет. Гордимся.
ЖИЗНЬ КОЗЯВОЧКИНА
Проснулся Козявочкин среди ночи и стал думать. Про то, чтобы сделать такое… чтобы, значит…
Что — «чтобы»? Да чтобы…
Чтобы сделать… Чтобы сделать такое, чтобы?..
Накануне он, честный нормальный гражданин, прочитал в «Красноярском рабочем» декларации о доходах элитного состава земляков. И вот, проснувшись, стал думать. Доход, значит — заработок. Получка. А получка определяет то, сколько ты стоишь. Мера твоего достоинства. Голову имеешь право поднимать настолько, насколько позволяет тебе твоя получка, это знал Козявочкин всегда.
Что же он, Козявочкин, слесарь депо, и его сын Петька, тоже не последнего разряда слесарь, должны такое сделать, чтобы сравняться, ну, если не с губернатором Львом Кузнецовым, зарабатывающим каждый день по миллиону, то хотя бы со средним фигурантом в том списке, сравняться по внутреннему своему достоинству?
Что?
Нельзя жить, чтобы не сравняться в достоинстве. Потому что ты есть человек.
Козявочкины — гордые люди. Вся их родова такая.
В советское время было как? И начальник цеха хвалил, а бухгалтер так и вовсе говорил: ты у нас по зарплате в этом месяце всех перегнал, обошёл, да и самого директора перегнал.
Ха! А почему было и не перегнать? Рацпредложение подал с приличным экономическим эффектом — вот тебе и заработок выше всякого директора и всякого тогдашнего советского чиновника. И голову можешь держать соответственно. И смотреть на всех вокруг соответственно.
Сколько же рацпредложений нынче слесарь Козявочкин и его сын Петька должны сделать, чтобы сравняться с нынешним чиновником? Фантазия!
А не имея такой возможности, значит, ты, Козявочкин — козявка. И сверху ты видишься козявкой, и снизу. Можно и наступить сапогом, а можно и не наступить, если нет у кого-то охоты…
Козявочкин ворочается в постели, скрипит зубами. Нет, не нужны ему миллионы. В холодильнике, что надо, есть, хватает на завтрак, на обед, на ужин… Лишнего ему не надо. Но как жить с козявочным в тебе настроением?
Утром Козявочкин завтракает, между прочим, яичницей, приготовленной на сливках, идёт в гараж, садится в свою «Ладу» не так уж старую, едет на работу, в цехе угрюмо кивает рабочим, тоже приехавшим на своих автомобилях и тоже угрюмым и подозрительным…
При советском режиме у них в цехе не было личных колёс, не было и э-э… Не было и этого… ощущения… Ощущения занесенного над головой сапога, сшитого где-то в обувной мастерской Италии по индивидуальному из России заказу…
На стене, над верстаком, плакат: «Россия на пути к гражданскому согласию». Это ли согласие?
К ВОПРОСУ О ЛИТЕРАТУРЕ
Мой коллега залез в подпол и вот уже много лет сидит там. И чтобы не задохнуться, высунул голову наружу, в дыру, то есть, в отдушину. Отдушина же эта в той стороне, откуда видно прошлое, а не видно будущего.
– Ты развернулся бы хоть, наоборот бы хоть, — говорю я.
Чудак отвечает:
– А оттуда и вовсе дышать нечем…
Вылезать не собирается. И космические астероиды его не встревожили. А жаль. Писатель-то он хороший. С него берут пример и молодые коллеги — те уж вовсе, ни в будущее головой, ни назад.
Так и развивается Красноярская литература.
ПРО ЧЕРЁМУХУ
Весенний ручей принёс с далёкого холма черёмуховую косточку и оставил в углублении не то овечьего, не то козьего копытца под окном, когда баба Тоня была ещё молода и ходила на работу в гараж, к шоферам, распределять их по совхозным службам.
Шофера были ссыльные, состояли при комендатуре, они научили свою нарядчицу крутым матеркам, объясняя, что ничто так не облегчает душу, как русские матерки. Тоня была немка, тоже была ссыльной и очень нуждалась в средствах для облегчения души.
Черёмуховый росточек под окном оказался как нельзя кстати. Уходя на работу, Тоня ласково обращалась к нему, поднимавшемуся как бы не по дням, а по часам, и когда с работы возвращалась, то присаживалась к нему, считая, сколько прибавилось глянцевых листочков.
Каждую весну знакомый ручей с холма, протекая мимо, приглашал взрослеющую черёмушку с собой, чего, дескать, тут, побежали со мной дальше, к речке.
А черёмушка уже прижилась, Тоня подружкой ей сделалась.
Верно, сперва она пугалась гудков машин, приезжавших за хозяйкой. Но с годами ей даже стало нравиться, когда они гудели. И подавала бойким водителям через палисадниковую изгородь кисти своих сладких ягод. Не было поблизости такой сладкой крупной черёмухи.
– Ты что, Тоня, сахаром ягоду-то посыпаешь? — спрашивали шоферы. Непременно сощипывая.
– Ага, — отвечала Тоня. — Мёдом.
Состарилась Тоня, давно бабушкой стала, реже заходит в палисадник. А черёмуха-то любимая всё гуще наваливается на окна, поднялась над крышей. В мае делается сплошь белой, а к августу — сплошь чёрной, кисти так обильны и тяжелы, что ветки пригибаются до земли.
В жаркий день больная баба Тоня, управившись в приусадебном огороде, сидит в тени на скамейке. К одинокой подходят подселившиеся в переулке дачники, иногда приносят ей гостинец. В разговоре она не прочь вспомнить то, чему её когда-то учили шоферы, давно упокоившиеся на холме, но облегчения ни в душе, ни в костях почему-то не наступает.
В жаркие полдни сажусь и я в прохладную тень черёмухи. Тоже вспоминаю ушедшее. Дальше по переулку жила добрейшая семья Майбороды, занесённая неласковой судьбой с Украины. Напротив, через дорогу, жил добрейший дед Григорий, оставивший после себя щедрую сердцем дочь Лиду… Много народу было насильно пригнано.
Местные остряки-шутники задают вопрос: а что, дескать, когда Путин наберёт в себе внутреннюю силу и вернёт в Борск комендатуру, то снова из дальних регионов свозить будут народ или уж населившихся дачников для того хватит? Не нравится Тоне такая глупая шутка.
Что станет с черёмухой без доброй Тони? И вообще, что это за странное древесное растение — черёмуха? Ближе к усадьбе — она рясная, медовая, дальше от усадьбы — сохнет и вырождается.
ДРУГОЕ ВИДЕНИЕ
Снова прошёл по заречной стороне, построенной крестьянами старшего поколения, собирающимися процветать. Хотелось мне взбодрить своё упадшее настроение. Но не взбодрил. Наоборот. Не увидел ни одного огорода, на 100 процентов обрабатываемого.
Редко где лишь наполовину земля занята посадками, чаще на одну треть, остальное пространство под бурьяном в полтора роста человеческого, уже успевшем в жаркие дни высохнуть. Впечатление глубокой печали.
У калиток не сидят на скамейках старики. А если где и покажется за полусвалившейся изгородью дряблое лицо старухи, то глаза её далеки от мудрости, больше подозрительные.
Пустые огороды зарастают мокрицей, а попроситесь, чтобы нарвать этого сорняка пучок на салат, не пустят из опасения, что ты, писатель, непременно стащишь с грядки луковицу или выдернешь морковину.
Хочется убедить себя, что это только в жаркие дни старухи такие. А вот брызнет дождик, четвёртую неделю обещаемый, спадёт жара, и все станут добрыми, приветливыми, какими и полагается быть. Ведь как-никак, а здесь наука, учхоз агроуниверситета расположен, профессоры ходят…
Уставши от жары и от душевной тяжести, дохожу до своего заросшего бурьянами домика, сажусь на сломанное крыльцо. Голова сама собой продолжает о чём-то думать. С моего крыльца видны далеко лоскуты пустой земли.
И подкатывает смех. Смех от того, что некоторые политики, баллотировавшиеся в президенты, соперники Путина, шли на выборы под лозунгом «Дать землю народу!». Зачем усиливать все застившее враньё? Народ-то вон не держится и за огородные свои сотки…
Невозможно не опасаться, что вот-вот где-то соберётся….. Совет Иностранных Капиталистических Трудящихся и примет неукоснительное решение: «Отобрать у русских землю по причине полной ненадобности оной им».
… На другой день, на третий дождя над Борском не случилось, также небо оставалось жёстким, однако в конце недели оно сделалось пепельным, в пепле пропало солнце. Казалось, что-то внутри у меня сгорело и продолжает выгорать без остатка.
Прости, Господи, нас!
ЧУДЕСА
Я уже говорил, что невозможно без того, чтобы поутру, проснувшись, не побежать первым делом к грядкам и не постоять там, возле них, в бороздке, отмечая, какие изменения произошли за ночь.
Изменения очень заметны, глаз видит. Луковое перо подтянулось, потолстело, головки продолжили вылезать из земли, готовые поднатужиться и совсем вылезти, держась за почву лишь десятком тонких белых волосков. О-о! Это невероятно, это фантастика, мистика! Как можно зелёному перу в полметра ростом и головке величиной с куриное яйцо, а то и крупнее, получить себе из земли достаточное питание через столь тонкие сосуды-проводки!
Другой сорт лука, где головки, числом до десятка, сгруппированы в пучок, оттого зовётся семейный. Головки так дружно и доверчиво приложены одна к другой, щёчка к щёчке, бочёк к бочку, и на весь пучок всего лишь полтора десятка корневых волосков, функция которых подавать опять же земные соки всему растению.
Но кто же поверит, что растение живёт и развивается на высохшей земле за счёт этих вот волосков, а не за счёт воздуха и не за счёт неба, шатром вот нависшего.
На гороховой грядке совсем уж чудеса, она возделывается мною для младшей внучки Вики.
Без малого достигший моего подбородка ядрёный стебель с множеством изогнутых, извитых отводков и усов. Пора цветения, наседают мотыльки. Кое-где появились первые стручки.
Но не в этом чудеса. Опустите взгляд ниже, к основанию стебля. И в переплетении сочной зелени вы углядите желтовато-бурую ниточку, уходящую вглубь земли, это и есть то, что даёт силу и мощь всему кусту, эта ниточка. Весной была посеяна горошина, она дала росток, из ростка вытянулась жёсткая ниточка, из ниточки образовался высокий куст, который вот-вот осыпят густо тугие сахаристые стручки.
Кто же поверит, что всё это произошло без рук Божьих!
И ещё с утра не противьтесь своему желанию проделать восхождение на холм. Быстрым шагом. На вершину. Туда, где начинаются сосны. Постоять там, посмотреть. И спуститься также широким шагом. Обязательно что-то заметишь, что не видел вчера. И т.д.
И после такого наблюдения за грядками, за соснами на холме начинаешь себя чувствовать ненормальным, определённо сдвинутым, прячешь взгляд от жены.
Начинаешь верить в где-то существующие в горах религиозные секты солнцеедов, которые питаются одними солнечными лучами на протяжении многих времён, и на человеческие заботы о производстве и заготовках хлеба, мяса и прочего продукта им, счастливым, наплевать. И тебе вдруг становится наплевать.
Попробуйте. Что? Нет, не перейти в натуральные солнцеедальщики, а хотя бы постоять над возделанными вами грядками, а потом взойти на холм ближе к небу и постоять там…
Опять чудеса! Великое открытие сделал я.
Попробуйте воткнуть в стороне от гороховых стеблей сухой прут, как тут же стебли начнут шевелить усами-щупальцами и начнут тянуться к вам, и пока не дотянутся, не уцепятся, до тех пор не успокоятся…
Приглядываюсь к соседям — к Тоне, к Лиде, к другой Лиде, к Эмме Романовне… У них, вижу, эта взаимная связь ещё более проявляет себя.
Когда 40-градусов жары, растения в огородах, и не только в огородах, тянутся к людям: спасите!
Анатолий ЗЯБРЕВ.
Красноярск.
